Мода

Рената Литвинова говорит с Дэмной Гвасалией — о грехах, страстях, благодарности, любви и моде

В день рождения режиссера, актрисы и музы публикуем ее интервью с любимым дизайнером и близким другом из ноябрьского номера 2020 года 
Рената Литвинова говорит с Дэмной Гвасалией — о грехах страстях благодарности любви и моде

Накануне премьеры фильма «Северный ветер», который выходит в российский прокат в феврале, его режиссер, ­сценарист, продюсер и главная актриса в одном лице ­Рената Литвинова отправилась в Цюрих, чтобы поговорить со ­своим другом, дизайнером Дэмной Гвасалией. За год до этого Рената прошла по подиуму на парижском показе Balenciaga, а теперь ее героиня носит костюмы Дэмны, в том числе красное платье с 13-метровым шлейфом. Разговор получился о грехах, страстях, благодарности, моде и любви.

Он живет в большом доме под Цюрихом — с минимальным количеством мебели, швейной машинкой на втором этаже и предметами современного искусства, например, в виде фигуры заснувшей ­девушки за столом, столь реалистичной, что я хотела ее разбудить в первый раз, когда увидела. И еще там есть ручей во дворе. Вот что я помнила про его дом.

Дэмна (по-грузински его имя произносится именно так) встречает нас с Улей (Ульяна Добров­ская, дочка Ренаты, здесь и далее орфография автора. — Прим. Vogue) у ворот. Первыми выскакивают две маленькие собачки, и вот приближается он — очень исхудавший и, конечно, в черном. Он смеется, когда мы обнимаемся. Из-за вируса мы долго не виделись. «...Наверное, несколько месяцев?..» Мы проходим в дом через сад. Все по-прежнему: светло и чисто, много пустых поверхностей. Дэмна уходит за шампанским, которое, как выяснилось, он привез специально для меня. «Гос­поди, вот моя репутация: люблю шампанское. Это грех?» Он снова хохочет.

Мы в Цюрихе на полдня, и надо торопиться — ­после интервью нас ждет ужин — там, в качестве финальной точки в интервью, мы на бумаге для чеков сочиним анкету пристрастий. Дэмна очень пунктуальный, у него всегда есть план. И он всегда отвечает за свои слова. Поэтому, раз договорились, включаем диктофон. Он, кстати, тоже приносит себе шампанское — безалкогольное.

Дэмна: Прекрасные пузырьки! Грех ли это, спросила ты. Тема грехов очень интересна, мне кажется, сейчас их не семь, а 777, за каждый пук тебя могут посадить в интернет-тюрьму.

Рената: Я, если кому-то посылаю фото или текст, которые выбиваются из общепринятого контекста, то открываю секретный чат, где все сгорает за минуту. Переписка превратилась в «комнату страха», которую я хочу сжигать ежесекундно.

При этом сегодня все напоказ!

Что-то из корысти — напоказ, а что-то — вечные адские секреты.

Надо хранить свои секреты, а люди любят их выставлять, а потом другие люди выставляют чужие секреты и ловят хайп. К чему это все?

Им ради выгоды... (Заглядываю в свою шпаргалку с вопросами.) Дэмна, что нас объединяет, кроме «Северного ветра»?

Любовь к искусству, любовь к тряпкам!

К сшиванию тряпочек...

Любовь к шампанскому — не важно, с алкоголем или без, все дело в пузырьках. Мы с тобой храним традицию — любить их. Что еще очень важно — нас объединяет русский язык, если бы не он, мы не смогли бы записывать это интервью и так дружить.

А я ведь иногда думаю о том, как, если бы меня все расстроили, все бросили, я бы уехала грустить куда-то далеко, отовсюду бы исчезла и начала бы учить английский язык...

Уехать куда? В Америку? Зачем тебе это нужно? Ты же выражаешь себя на русском языке лучше всего. Вот я, например, должен знать языки для работы — я выражаю себя через моду, и мне язык нужен для коммуникации. А, кстати, если ты как режиссер будешь ставить во Франции и актеры у тебя будут нерусские — сможешь ли ты руководить этим процессом из-за лингвистического барьера?

Я вижу в этом даже плюсы — иногда актеры не будут знать, что я на них ругаюсь. Только здесь важен дружественный переводчик, который бы не коверкал суть. Я же работала с французскими режиссерами в театре, работала с Питером Гринуэем, с Йосом Стеллингом, и мне это не мешало — иногда понимание шло на грани телепатии, плюс уточняющий детали переводчик. Со временем — вот еще чуть-чуть — мы будем общаться мысленно и будем жить лет сто — сто тридцать, и у нас у всех будет одно землепланетное правительство...

Это уже почти так! По крайней мере, вирус ­поставил вопрос ребром. И если ты найдешь свою телепатическую точку, ты же мне скажешь? Я еще в детстве читал, что мы все не с Земли, — мне эта идея так понравилась. Я и чувствую себя инопланетянином. Прямо с детства. А ты в Бога веришь?

Всегда говорю — уважайте чувства неверующих. Я в вечном поиске, во что верить.

(Тут вступает в дело Уля.) Ульяна: У меня вопрос, можно? Работая, вы всегда поднимаете такие глобальные вопросы: Бог, капитализм, апокалипсис, зависимость от телефона, успех, деньги, а что вы думаете о мировом правительстве?

(Смеется.) Сейчас можно такого начитаться в интернете: заговоры, страшные тайны. А может, все намного проще и человечество наивнее, чем мы думаем. Вся сегодняшняя политическая система в мире основывается на эгоцентризме, на индивидуальном эго одного человека. Оно становится огромного размера и правит им. Власть, деньги, успех — это все для того, чтобы это эго жило.

Ульяна: В моде тоже раздутые эго хорошо не заканчиваются...

Рената: Человек начинает монстрячить и себя не контролировать.

Дэмна: Это побочный эффект ­успеха. Гордыню очень ­сложно контролировать. Деньги, власть, слава портят ­абсолютно все. Если творчество основано на этом, то грош ему цена. Поэтому, мне кажется, духовность важнее всего. Вот я вырос в постсоветской Грузии, там в 1990-е годы, послевоенные, было модно ходить в церковь. И молодежь вся ходила. В субботу нужно было обязательно пойти на исповедь, рассказать про свои грехи священнику и в воскресенье утром пойти на причастие.

И ты ходил?

Я ходил, и мне это сильно помогло, у меня не было тогда психологов.

Там были добрые священники?

Мне повезло, попался очень хороший наставник. Я к нему приходил и рассказывал, но не все... не про сексуальность. Я ему признавался в обиходных, ежедневных грехах, и он мне не говорил молиться три часа, а просто объяснял, что не нужно этого делать, потому что это плохо для меня самого. То же самое сегодня психоаналитик будет говорить. Все 16–17-летние пацаны моего района ходили на причастие.

Надо же, у меня такой моды не было.

Это было до интернета, до фейсбука — неким социальным клубом. Люди после службы собирались, общались. Иногда сразу же грешили, по-разному было. Мне тогда казалось, что вот это и есть духовность — исповедаться, причаститься. Cегодня я это вижу по-другому. Мне кажется, в церкви очень много догмы, которая устарела. Все это можно модернизировать.

Если мы задели тему изменений, что будет с модой? Отменяются показы и сезонные коллекции. Будешь ли меняться ты?

Отменять показы — это полный идиотизм. Моде нужно свое выражение, а это то же самое, как если музыкант напишет альбом и не будет делать концерт, не будет его исполнять. Но я считаю, что формат показов устарел. Надо делать что-то новое. Все последние показы Balenciaga мы делали со сценографией, огромным продакшеном.

Это невероятно — бюджеты как в кино!

Серьезно, я каждый раз мог бы снять маленький фильм. А этот экспириенс в лучшем случае длится 15 минут для максимум 650 человек. При этом видео — побочный эффект показа — смотрят более 100 000 человек за эти же 15 минут. Кто аудитория? 650 человек, включая моих маму, папу, родственников, друзей, как ты. Ты носишь Balenciaga, а среди гостей есть масса людей, кто не носит. Можно то же самое делать по-другому, на бóльшую ­аудиторию и не на 15 минут. У меня мечта — сделать самый длинный показ в мире, который будет длиться всю fashion week с начала и до конца. У меня даже есть идея, как это сделать. Я смотрел по видео кутюрные показы Кристобаля Баленсиаги 1950–1960-х годов...

Ты им восхищаешься?

Мне это очень близко, мне кажется, одежда должна помогать нам чувствовать себя лучше.

Можно я тебе признаюсь? Меня часто спрашивают: «Почему именно Дэмна?» — «Потому что мне больше ничего не идет, а когда я надеваю Дэмну, чувствую себя королевой в своем внутреннем королевстве».

Спасибо, это самый большой комплимент, который можно сделать дизайнеру. Я думаю о женщинах и мужчинах, которые носят эту одежду, и часто, естественно, думаю о тебе. И даже знаю иногда: вот это — да, для Ренаты!

Vogue Россия, ноябрь 2020. Фото: Ксения Погенполь

Самое большое удовольствие — выбирать у тебя все сумасшедшее, не только базовые вещи. Меня завораживают именно те произведения твои, на которые решится не каждый. Только ты, Ульяна, все раскрадываешь у меня из шкафов!..

Ты — человек, который носит одежду так, что это имеет смысл. Ты сейчас сидишь в плаще, а на самом деле это платье. Даже в обычном платье есть концептуальный подход: «Вы хотите снять ваш плащ?» — «У меня под ним ничего нет». Можно даже короткометражный фильм про это снять. Так вот, я смотрю старые показы Balenciaga и вижу, что стоит много пустых золотых стульев, сидят три человека, курят и смотрят. Даже музыки нет. И оказывается, показ тогда длился с утра до вечера, и так пять дней. Клиенты кутюра, приезжая в ­Париж, в любой момент могли заскочить на Rue George V и посмотреть, что там нового, выкурить сигаретку, потом заходили другие. А модели так и крутились друг за другом.

Ах, как мне нравится такая манера показов — не сбегаться всем скопом в утренний час, а ­прийти индивидуально. В этом больше сердца! И ответная любовь к поклонникам. Вот умеешь ты, Дэмна, растрогать, заставить заблестеть слезой — я помню, как заплакала в конце твоего первого показа, на котором оказалась: была так растеряна, повержена и испытала катарсис.

А-а, я это люблю! Все эти сентиментальные струны. Эмоции намного интереснее и лучше запоминаются, когда они — с приятной слезой.

После твоих показов всегда катарсис, а цель искусства — подарить его. Поэтому я всегда говорю, что есть мода, а есть искусство.

Часто люди через день-два после шоу пишут эсэмэс: «Все еще думаю про твой показ». Вот это классно, значит, получилось. Раньше мы показы делали в одной и той же киностудии, там легко. Меня это устраивало, а теперь я хотел бы сделать что-то доступное для большего числа людей, и не только в Париже, более глобально. Я хочу делать что-то ­абсолютно разное. Чтобы каждый раз был ­такой эффект — wow.

Как сложно никогда не повторяться.

Я люблю ставить себе такие задачи, бросать себе вызов, без него мне скучно, да и тебе будет скучно. Мне кажется, задача моды — быть впереди и всегда чем-то удивлять. У моды сейчас «запор», и нужен срочный детокс. Когда смотришь на всю эту индустрию, начиная с показов с инфлюенсерами и звездами, рек­ламирующими марки, которые им абсолютно не соответствуют, — это же все блеф. Очень многие бренды сейчас зациклились в зоне комфорта. А зона комфорта — это самое страшное и опасное для любого творчества.

Мне кажется, когда меня «зажимают» и когда «так нельзя», я придумаю еще талантливее. И я как продюсер говорю: вы хотите большого бюджета? Нет, сделайте с наименьшим, и будет круче. Ограничения меня всегда только заводили, как ты выразился — вызов самой себе.

Когда я учился в Антверпене, денег на дорогие ткани не было, нужно было чуть ли не из туалетной бумаги сделать шедевр. Я считаю, что преимущество этой школы в том, что творчество и креатив там рождаются из ничего. Тебе не нужны бюджет, ателье, десяток портних, ты можешь из коробки сделать что-то новаторское. А в зоне комфорта мне неинтересно.

Когда актеров выводишь из зоны комфорта, они перестают думать о себе и своем самовыражении и начинают играть. Они тебя ненавидят, наверное, но ты из них выделяешь что-то стоящее.

Ульяна: Учителя в Антверпене давят на тебя все время, чтобы ты был в стрессе, и тогда — выходит так — ты делаешь что-то! (Ульяна учится в Королевской академии искусств, на том же факультете, у тех же учителей, у которых учился Дэмна. — Прим. Vogue.)

Смотри, Ульяна, стресс, я считаю, это не­пра­вильно. В стрессе я блокирую себя, не могу работать, замораживаюсь. Но когда мне гово­рят: «У тебя хорошо получается ­оверсайз, длинные рукава, сделай-ка кутюрное платье», — это меня заводит. Мне нужен барьер, чтобы его протаранить. Я Овен — может, поэтому.

Ты сделал платья для моей героини в «Северном ветре». И все остальные художники по костюмам в фильме равнялись на них. Возможно, в следующем кино ты сделаешь абсолютно все образы, целиком?

В твоем случае так и есть. Твой образ — в фильме — он в моей голове. И он подходит тебе реальной, но не другой актрисе. Он совпадает с твоим миром.

Вообще, это какое-то удивительное совпадение моего тела и костюма в картине.

Я недавно думал, почему Ренате все подходит? Могу тебя представить в худи с фотографией
из «Титаника», допустим, и тоже будет хорошо.

Худи обожаю.

Ты можешь быть в плаще, а можешь быть в кутюрном платье... Мне кажется, я понял почемy. Это твоя манера быть собой. Как ты двигаешься, говоришь, стоишь. Ты носишь одежду так, что, даже надев картофельный мешок, все равно будешь в нем элегантной. Твой стиль — быть собой, а одежда на тебе просто атрибут.

Мне твоя одежда помогает, я люблю в ней раскрываться. Мне говорят: «Это платье гусеницы?» Я же в нем чувствую себя бабочкой.

Оно — дополнение к тебе. Ты стоишь в черном велюровом платье с бантом, и оно сшито по твоей осанке. Ты не можешь в нем по-другому стоять.

Мне все говорят: «Выпрямись, наконец, ты такая сутулая, ты себя убиваешь такой осанкой». И «бах» кулаком по спине!

А мне кажется, это настолько красиво. И Земфира так стоит. Вы очень разные, но есть вот эта манера носить одежду — позвоночная. У нас с тобой связь через позвоночник! (Cмеется.) До того как я с тобой познакомился, у меня было ощущение, будто я тебя уже знал, может, потому что уже видел твои фильмы.

И мне казалось, что мы где-то встречались и смутно я тебя знаю, мы как будто были старинными приятелями. Это поразительно, кармическая карта, как говорят гадалки!

Когда я первый раз увидел «Настройщика» Киры Муратовой, я был настолько впечатлен.

А я была впечатлена, что ты вообще такие фильмы смотришь. Мне Кира тогда разрешила придумать свои костюмы — я натаскала одежду из своего гардероба и «сочинила» героиню. Я почти всегда снималась в своих вещах и наработках!

Это было видно, абсолютно аутентично для того времени.

Эти стружки в прическе, юбка а-ля Помпадур из белой кожи с рюшами и каблуки!

Твоя манера актерской игры, тайминг, все эти твои тексты — это невозможно было перевести. Кстати, благодаря тебе я узнал про Киру Муратову. У меня не было этой культуры кинематографа, артхауса. Концептуальное русско­язычное кино я не знал. А когда начал интересоваться тобой, то посмотрел Кирины «Чеховские мотивы». Так я тебя сначала прочувствовал — через твое творчество.

А я ничего этого не знала. Помню, как и какая я пошла к тебе, к вам с Гурамом на встречу!

В крокодиловой юбке!

Я взяла какой-то кусок кожи, он был весь рваный по краям, будто крокодил бился с кем-то...

В этом был шик. Если б он был не оборванный, я бы был немножко, наверное, разочарован.


Мы смеемся, останавливаем запись, идем сделать пару снимков на старый полароид. По пути то тут, то там очень реалистичные скульптуры людей — один стоит у входа с дубинкой и в камуфляже. ­Натыкаюсь взглядом на коврик у порога...

Дэмна: Заметила? Там написано: «За что ты благодарен?» Каждый раз, когда я прихожу домой, задаю себе этот вопрос. Мы гонимся за чем-то неуловимым: дача на Лазурке, успех, награды. У меня вон награда стоит, дали в Нью-Йорке, на фиг она нужна... А коврик, ко­торый ­задает такой вопрос, начинаешь любить.

Не боишься ли ты, обладатель модного «Оскара» — CFDA Fashion Awards, — что тебя разлюбят?

Нет, потому что я никогда не чувствовал особой любви ни по отношению к своей работе, ни к себе лично. Меня всегда принимали «в штыки». Поэтому я живу в Швейцарии, в нейтральной зоне, какой-то такой недосягаемой даже с точки зрения эмоций. Я боюсь того, чтобы мне все самому не надоело. Поэтому говорю людям, которые понимают мою работу: «Have fun!» Одежда для этого и сделана, чтобы ее носить и получать от этого кайф, да?

А остаться одному, потерять любимого человека не страшно? Меня пугает потеря...

Это страшно, но это жизнь. Я потерял многих людей, они не умерли, но ушли из моей жизни. Многие, кстати, ушли потому, что я бросил пить.

Рената: Я тебя не потеряю (позвякиваем бокалами).

Дэмна: В юности, в Антверпене были моменты, когда я выбирал, купить мне еду или дешевое вино. У меня было много проблем с сексуальностью, личной жизнью, семьей, поэтому я покупал вино, пачку Gauloises bleues — такие крепкие сигареты, их курить нельзя вообще никому и никогда, — и шил всю ночь, плакал, слушал Земфирy, кстати. Придумывал драмы, жалел себя: бедный студент сидит за этой гребаной машинкой и строчит... Все меня бросили, никто не любит. Но потом ты учишься управлять эмоциями. А без алкоголя видишь четче. Сегодня я настолько сфокусирован на идеях, что они сами приходят, мне не нужно мучить себя мыслью, что надо придумать что-то новое.

И при этом ты понимаешь, что находишься в особых условиях, которые тебе создала вселенная.

Конечно, я же ниоткуда попал сюда. Я — мальчик из деревенской Грузии, где шла ­война, я беженец в своей стране. Но я не жертва абсолютно. Испытания сделали меня сильнее, мощнее и глубже. Это помогает и в работе.


Наутро, покидая Цюрих, читаю восторженную рецензию на фильм Педро Альмодовара «Человеческий голос», включаю трейлер, и в кадр медленно входит Тильда Суинтон в красном бархатном ­платье Balenciagа. Пишу Дэмне: «Мы так долго говорили о кино, отчего ты не сказал, что Альмодовар взял твои платья? Это так красиво...» Через час ­получаю ответ: «Рената, я забыл!» Меня всегда ­восхищала скромность выдающихся людей.

Vogue Россия, ноябрь 2020. Фото: Ксения Погенполь