You are viewing the Russian Vogue website. If you prefer another country’s Vogue website, select from the list

  1. Журнал
  2. Журнал
Журнал

Жизнь после VOGUE

Альберт Галеев провел три дня в Москве с бывшим главным редактором парижского VOGUE, а ныне — писательницей и актрисой Джоан Джулиет Бак.

12 Августа 2011

Жизнь после VOGUE

Шерстяной смокинг, Ralph Lauren Collection; шелковый топ, Chapurin; золотое колье с бриллиантами, сапфирами, изумрудами и кораллами, Bvlgari; колье из жемчуга и смолы, Chanel; колье из жемчуга и стразов Swarovski

на кожаном шнурке, Helene Zubeldia.


«Единственное, что люди знают обо мне, это то, что я француженка. Ну да! Я жила во Франции, говорю по-французски, редактировала французский VOGUE. А я — американка. Американка по рождению, француженка по миро­ощущению, англичанка по образу жизни. Капучино с корицей, пожалуйста. И бутылочку Panna». Так, подчеркнуто сухо и одновременно исчерпывающе, шестидесятидвухлетняя миниатюрная брюнетка комментирует мою ремарку о том, что после переезда из Парижа в Нью-Йорк она стала выглядеть еще более по‑французски. На ней черные брюки афгани, тельняшка в тонкую черную полоску. В коротко стриженных жестких волосах — откровенная проседь. За «совиными» очками в черепаховой оправе — глаза цепкие, ироничные и умные. Ее зовут Джоан Джулиет Бак. Для тех, кто начал следить за модой раньше Тави Гевинсон, это имя значит «главный редактор VOGUE Paris второй половины девяностых», самого интеллектуального VOGUE в истории.


В кафе одного из арбатских переулков мы ждем полудня, когда откроется дом-музей Станиславского: вечером Рената Литвинова ведет Джоан за кулисы МХТ, и она хочет настроиться. К тому же Бак сама актриса: из известного широкой публике — сыграла в позапрош­логодней кулинарной комедии «Джули и Джулия» стервозную директрису школы Le Cordon Bleu. В Москве она по заданию американского Condé Nast Traveller, для которого пишет очерки о городах мира. Ей интересно, по-прежнему ли у нас «тот ужасный мэр-реконструктор», отчего в доме Мельникова (она обожает конструктивизм) нельзя сделать музей... «Можно вас процитировать?» — она открывает блокнот. На смену именитой отставнице приходит въедливый и остроумный репортер.


«В 1994-м Джонатан (Ньюхаус, президент Condé Nast International. — Прим. VOGUE) предложил мне возглавить французский VOGUE и дал карт-бланш. Тираж тогда был шестьдесят тысяч экземпляров. Мне поставили задачу, я приняла вызов. Вот и вся история, — пожимает плечами Джоан. — В моей жизни был странный период. Меня бросил бой­френд, была зима, а в тот день вообще шел ужасный снег. Да еще кот сходил в туалет, надо было поменять наполнитель. Я и подумала: Что, в конце концов, я потеряю, если соглашусь на это предложение?! Я не была человеком из мира моды. Все это выглядело сумасшествием. Вообще в первый раз мне предложили возглавить французский VOGUE еще в восьмидесятые. Тогда я только и ответила: Как вы смеете! Я интеллектуалка!“»

В галерее Ларри Гагосяна в Нью-Йорке, 2010

Рассказ о ее жизни, как принято говорить, мог бы занять почетное место в учебнике по истории культуры двадцатого века. Отец, военный оператор Жюль Бак, — один из основателей Комитета против охоты на коммунистических ведьм в Голливуде наряду с Хамфри Богартом и режиссером Джоном Хьюстоном (он приходился Джоан крестным отцом). Мать, модель Джойс Гетц, дебютировала на Бродвее вместе с подругой по агентству Лорен Бэколл, а перебравшись в Голливуд, ездила с ней смотреть на окна дома Богарта на бульваре Сансет. После замужества занялась дизайном интерьеров, позже возглавляла избирательные штабы кандидатов в президенты Джимми Картера и Джорджа Макговерна.


Говорить на французском, как на родном, Джоан на­училась в три года — Жюль Бак устал от маккартизма и переехал с семьей в Париж. В шесть начала писать пьесы для кукольного театра (к слову, о советском вторжении в Венгрию): отец запретил даже мечтать стать актрисой. Когда девочке исполнилось девять, Баки перебрались в Лондон. «Джоан занималась балетом и успела прочесть всего Шекспира. Она уже тогда была человеком Ренессанса», — вспоминает актриса Анжелика Хьюстон, дочь Джона, с которой Бак выросла.


В свингующем Лондоне Бак приобрела фирменную стрижку каре с косым пробором (ее сделал Видал Сассун). Потом поступила в нью-йоркский Sarah Lawrence College, альма-матер Барбары Уолтерс, Йоко Оно и прочей либеральной американской элиты. В девятнадцать начала­ писать для Glamour рецензии на книжные но­винки, взяв второе имя — Джулиет, в честь пра­бабушки-одес­ситки Юлии Бронштейн. Всего в двадцать три стала редакто­ром отдела культуры британского VOGUE. Была корреспондентом Wo­men’s Wear Daily в Риме и Лондоне, писала колонки для американ­с­кого VOGUE и The New Yorker, обозревала кино в Vanity Fair. «А потом случайно стала законодательницей моды», — смеется Бак.


С Питером О‘Тулом на премьере фильма «Лорд Джим» в Лондоне, 1965; Джоан времен учебы в колледже, конец 1960-х.

До Джоан французс­ким VOGUE три десятилетия правили фотографы: в семидесятые Ги Бурден и Хельмут Ньютон, с конца восьмидесятых — Пат­рик Демаршелье и Питер Линдберг. Бак же стала наследницей неравнодушных к слову главредов VOGUE пятидесятых: американского — Дианы Вриланд, сделавшей имя в колумнистике, и француз­ского — Эдмонды Шарль-Ру, гонкуровской лауреатки и автора одного из лучших жизнеописаний Коко Шанель.


Бак начала с того, что объявила сотрудникам: в жу­р­нале больше не будет фраз вроде «Этой осенью каб­луки засверкали», после чего половина редакции, включая издателя, написала заявления об увольнении. «Французской женщине не нужен журнал, рассказывающий, как надо одеваться. Она и так умеет, — говорит Джоан. — У нее уже есть черный свитер, который вы называете покупкой месяца. Французы — нация интеллектуалов, здесь высокий процент людей с высшим образованием, но главное — они крайне требовательны к тому, что получают за свои деньги, на что тратят свое время. Надо было подняться до этого уровня».


В итоге VOGUE версии Бак примирил тех, кто чтение глянца считал уделом провинциальных глупышек, и тех, кто жил по модным журналам, как по Библии. Не потому ли Бак понравился фильм «Дьявол носит Prada» — его героиня, защищая перед друзьями любимый Runway, говорила словно о баковском VOGUE: «То, что журнал модный, не означает автоматически, что он глупый. У нас пишут о СПИДе в Африке, насилии в семье, подростковой наркомании».


При Бак количество текстов в VOGUE выросло в три раза. Появилась регулярная рубрика «Философия», где на вечные вопросы отвечали, обращаясь к опусам Спинозы, Платона и Канта. Но главной революцией стали рождественские номера. «В VOGUE была традиция — их приглашенными редакторами становились прославленные фэшн-персоны: дизайнеры, супермодели — друзья, в общем. Те вываливали на страницы журнала свои детские фотографии, источники вдохновения, дорогие сердцу фотосессии, сопровождая их трогательными подписями. А я решила отдавать декабрьские номера тем, кто писал и работал для нас весь год — нашим авторам. Это была награда профессионалам за их труд».


Обложки рождест­венских номеров Vogue времен Бак: «Кино», 1994, «Мода и нау­ка», 1998 и юбилейного «Семьдесят пять лет французского Vogue», 1995.


Первый такой номер, де­кабрь–январь 1994/1995, Бак посвятила столетию кинематографа и поместила на обложку черно-белую фотографию Марлен Дитрих. Потом сделала музыкальный номер, следом — «Моду и арт», со съемками, вдохновленными Родченко, Маяковским, Оскаром Шлеммером и Джексоном Поллоком. А последний рождественский номер, отредактированный Бак, в конце 2000 года стал справочником «Кто есть кто» в театре рубежа веков.


Но лучше всего подход Джоан иллюстрируют «научный» и «любовный» номера. Первый, под названием «Мода и наука. Архивы будущего», Джоан выпустила в 1998 году. В нем были не только ожидаемые от такого рода выпусков съемки футуристических нарядов в постапокалиптичес­ком антураже — журнал интервьюировал французских палеонтологов, квантовых физиков, историков математики. Ботаник рассказывал об особенностях выращивания висячих садов, профессор Института Пастера — об устройстве головного мозга с томограммами в качестве иллюстраций. Вместо путешествий по лазурным берегам корреспонденты отправились в высокогорные обсерватории, на борт полярного атомохода, в центр ядерных исследований и на космодром «Байконур». Отдельное портфолио было посвящено фракталам — оказалось, что на глянцевых страницах они выглядят не хуже принтов Emilio Pucci и Etro, а рубрика «Еда» — рецептам молекулярной кухни.


«Никто до сих пор не понимает, как мне разрешили такое сделать, — смеется Джоан. — Я в том числе. Но возникла идея, я, как всегда, созвала редакцию, рассказала. И все, как всегда, были недовольны. А после ко мне подошла редактор моды Каролин ван дер Ворт и сказала, что она — бакалавр математики. Потом стилист Дельфин Треантон оказалась физиком. Окончательно меня убедил в том, что наука не далека от моды, фотограф Эрик Траоре: этот молодой человек с дредами, представьте, тоже окончил физфак. Вот мы вчетвером и сделали этот номер».


В роли мадам Брассар в «Джули и Джулии», 2009


Новый миллениум французский VOGUE встретил с обнаженной моделью Евой Нилтовой в образе Евы на облож­ке и темой «Любовь». «Когда французы говорят amour, они имеют в виду физическую любовь, — говорит Джоан. — Я, озвучивая тему на редколлегии, думала о чувстве любви. А все решили, что мы будем делать номер о сексе. Так что вместо херувимов в съемках были модели в чулках, бандаже и с раздвинутыми ногами. Любопытно: я решила опубликовать одно из любовных писем Жорж Санд. Вроде романтичная целомудренная эпистола, но если вчитаться, разглядеть смыслы, получается чистейшая порнография».


Но даже при этом Бак осталась собой: ту самую съемку с раздвинутыми ногами она сопроводила цитатами из Паскаля, Софокла и Шарлотты Бронте. Одна из главных статей номера вообще выглядит диссертацией по культурологии — в ней исследуется эротическая составляющая лабиринтов с подробным разбором мифа о Минотавре и эпилогом из Вольтера.


Такой подход Париж принял на ура — тираж журнала вырос почти вдвое. Юджиния Мелиан, в середине девяно­стых агент фотографа Дэвида Лашапеля, вспоминает: «Когда называли имя Джоан, первое, что говорили мне люди — что она чертовски умна, утонченна и блестящий мастер слова. Когда я повела Дэвида к ней знакомиться, у меня коленки дрожали. А она оказалась напористой, яркой, с блестящим чувством юмора — и на удивление свойской. Тут же предложила ­Дэвиду его первую работу — съемку для сентябрьского номера, посвященного Haute Couture». Сейчас Мелиан — продюсер телешоу The Modern о буднях парижской модельной школы, в котором Бак начнет сниматься осенью в роли директрисы. «Когда я два года назад начала работать над сюжетом, я сразу вспомнила о Джоан. ­Нужно было не высмеять мир моды, как это сделал ­Роберт ­Олтмен в Прет-а-порте, а показать его остроумно и глубоко. Никто лучше Джоан с этим не справился бы».


В роли богачки-экспатки миссис Прест в инди-экранизации «Писем Асперна» Генри Джеймса, 2010;


Сегодня VOGUE Бак не то что не читает — даже не листает. «Карин (Ройтфельд — преемница Джоан на посту главного редактора. — Прим. VOGUE) присылала. Но это сложно — читать журнал, который ты когда-то редактировала. Начинаешь думать, что бы ты сделала по‑другому. А я не хочу втягиваться. Я устала от моды. Люди в мире моды — закрытые, всегда настороже и на нер­вах. ­Однажды я прочла блистательнейшую книгу Сьюзи Менкес и так расчувствовалась, что написала ей полное комплиментов письмо. А она мне ответила очень сдержанно: Тебе нравится? Ну-ну. Понимаете, она сделала такую работу и не готова принять восторг за чистую монету! Уходя из VOGUE, я решила, что буду счаст­ливой. Мне ­надоело — чувствовать себя несчастной, причем без какой бы то ни было причины».


Уволившись в 2001 году, она переехала в провинциальный Санта-Фе в штате Нью-Мексико и занялась театром, училась импровизировать на сцене и начала снова писать пьесы (в том числе о занимающей ее герцогине Виндзорской). Тогда же она отдала большую часть гардероба Институту костюма нью-йоркского музея Мет­рополитен, потому что «нет ничего грустнее, чем бывший главред VOGUE, который носит одежду десятилетней давности». «Я вообще хотела отдать все. Но Гарольд Кода (директор Института костюма. — Прим. VOGUE) пришел ко мне домой, посмотрел и сказал: Так, Chanel, Yves Saint Laurent, Chanel, Yves Saint Laurent... Милая, у нас полно и того, и другого. Есть что‑то поострее? Пришлось отвести его в японский угол гардеробной. Теперь у меня больше нет винтажа Comme des Garçons. А я их одежду очень любила».


У нее мало вещей из девяностых. «Мода тогда была плохая. Выбор был между черным плиссе из нейлона одного бельгийского минималиста и серым плиссе из полиэстера другого бельгийского минималиста. Жакеты Тьерри Мюглера смотрелись хорошо только застегнутыми. А вот жакеты Аззедина Алайи я любила, но не платья, за которые его боготворили. Хотя... Томас Майер в Hermès делал хорошие вещи, Том Форд в Gucci и Yves Saint Laurent. И конечно, Карл».


С Карлом Лагерфельдом, 2005; с главными редакторами британского и американ­ского VOGUE

Александрой Шульман и Анной Винтур, 1998;


Лагерфельда Джоан называет гением: «Он первый из дизайнеров начал работать сразу на несколько марок и для каждой делал разные, не повторяющиеся коллекции. А вот в одежде Гальяно я никогда не чувствовала себя хорошо. Потому что он не умеет кроить плечо. Понимаете, в силуэте часть от проймы рукава до ворота — самая важная. Если она хорошо скроена, вещь сидит. Если плохо, то вся вещь плоха. Только Шанель, Сен-Лоран, Лагерфельд и Соня Рикель умели скроить плечо идеально. Рикель я вообще считаю лучшим современным дизайнером, хоть она занимается модой уже полвека. О молодых моделье­рах я не говорю — я их не знаю. Так вот — о рикелевских свитерах я мечтала еще в шестидесятые, когда была школьницей. Потом с удовольствием носила ее костюмы, платья. Она — Шанель нашего времени».


Теперь Бак платья не носит: «С платьями надо носить каблуки. А тогда надо ходить медленнее или пользоваться машиной. А я хожу быстро и обожаю ходить пешком. К тому же платья и каблуки надо носить, если у тебя красивые ноги. А у меня уже не очень». Оттого у нее в вечернем гардеробе — смокинги Armani, в дневном — пальто Hermès майеровских лет («верхняя одежда Hermès — это то, что не выбрасывают»), пиджаки Prada и десять пар просторных черных брюк — все марки Nu, в магазин которой она случайно зашла, когда приехала в Стамбул писать очередной очерк. «Купила четыре пары, теперь мне их возят — друзья. С тех пор как я стала актрисой, ношу ­только брюки и майки — не в Alaïa же мне валяться на полу на репетициях! Одеваться надо либо для того, чтобы ­подчеркнуть свой статус, либо для того, чтобы ­нарядиться», — убежде­на Джоан.


Статусом актрисы и репор­тера-джетсеттера она объясняет и то, что носит исключительно бижутерию (Kenneth Lane, Chanel, традиционную индейскую из серебра): «Украшения должны делать вас счастливыми, а от драгоценностей одни проблемы: нужно хранить их в банке, если надела — ходить с охраной. А я в театр хожу по вечерам и домой возвращаюсь на метро. К тому же, чтобы собирать драгоценности, надо, чтобы в твоей жизни были богатые мужчины. А у меня это никогда не получалось».


Говоря это, Бак достает из сумки пояс от радикулита из собачьей шерсти: купила на Арбате для бойфренда. «Ему пятьдесят, он художник-мультипликатор. А это значит три тысячи кадров, нарисованных от руки. Рисует он стоя, так что к концу дня не разгибается». Себе на измайловских развалах Бак приобрела охотничье-сторожевой тулуп из нестриженой овчины, 1978 года производст­ва, как гласит чернильный штамп на подкладке карма­на. «Это очень по-русски, разве нет? Вот бы еще купить шапку-пирожок. Знаете, я тут прошлась по Кузнецкому Мосту. У вас отличные концепт-магазины русских дизайнеров: Viva Vox, Chapu­rin, Alexander Terekhov. Но потом я зашла в бутики иностранных марок. Это кошмар! То, что выбирают для Москвы ваши байеры, уму непостижимо!»


Мы входим в ГУМ. «В 1989 году, когда я приехала в Москву в первый раз, обозревать кинофестиваль для Vanity Fair, тут продавались только серые носки и макароны, — говорит она, проходя мимо бутика Burberry. — О! Я вам сейчас такое покажу!» Джоан достает из кошелька пожелтевшую черно-белую фотографию: она на фоне панно с портретом генсека Горбачева. Зачем она носит ее с собой? Ностальгирует по тому времени, когда стилисты еще не правили журналами, в моде были все оттенки черного, а Париж лежал у ее ног? «Бог с вами! Все меняется, и это хорошо. Вот в Москве теперь, посмотрите, двадцатилетние девушки водят Bentley. Вы, кстати, видели где-нибудь в мире ­бе­лые Bentley? Я только тут, у вас, впервые увидела. Всегда думала, что ­Bent­ley должны быть серебристыми или голубыми. О чем это я? Да. Если я по чему и скучаю, так это по Нью-Мексико. По пейзажам, по своему дому с солнечными панелями. Он смотрел на гору Санта-Фе, где шесть месяцев в году лежит снег. Но солнечного тепла хватало, чтобы согревать дом даже зимой — кроме дней, когда шел снег. Если он шел и на второй день, мы с бойфрендом собирались и уезжали в отель. Вот по такой милой жизни я скучаю в своем лофте на 42-й улице в квартале от Гудзона».



Джоан делает последние фотографии на айфон перед тем, как мы поедем с ней в Домодедово. По пути домой ей надо заскочить в Лондон, чтобы сделать репортаж про местного мэра, музеи и жизнь улиц. Через неделю в Москву приедет ее напарник-фотограф и пройдет по тем же местам, чтобы сделать профессиональные фото. «К вопросу о ностальгии. В восьмидесятые мы с Хельмутом Ньютоном делали материал о Праге. Тогда он поехал первый, чтобы выбрать самые живописные места, а я потом ходила по ним и описывала. Так вот, он съездил и привез фотографии, кажется, всех стриптиз-клубов и борделей Праги. При всем уважении к Хельмуту, сейчас куда более приличное время. Вот только ни мода, ни люди меня больше не интересуют».

комментарии

подписка на журнал

Для Вас все самое интересное
и свежее в мире моды

VOGUE на планшете

Свежий номер журнала
по специальной цене

VOGUE на iphone

Скачайте
по специальной цене!

VOGUE коллекции

Для iPhone
и iPad