Радости жизни

Черный принц: загадочный дирижер Теодор Курентзис

Любимец мировой музыкальной элиты идет своим путем: открывает репетиции для зрителей и не хочет уезжать из пермской деревни

«Я вампир, мне нельзя лук». Это мой собеседник раздумывает над меню перед тем, как начать разговор. Официант невозмутимо выслушивает пожелания вампира. Дело происходит в консерваторской «Кофемании», тут таких вампиров пруд пруди. Хотя данный экземпляр, конечно, выдающийся. Сейчас на нем строгий черный пиджак, но сценический образ маэстро обычно очень театрален и продуман до мелочей. Одежда — только черная или белая. Ноги утянуты в почти балетные рейтузы и сапоги со шнуровкой, рубашка с широкими рукавами и манжетами а-ля Дон Жуан. С волосами тоже что-то интригующее. «Одежду мне в театре шьют, а обувь делают в магазинчике в Перми, там есть ребята, они давно со мной возятся и качественно все выполняют».

Мы знакомы почти двадцать лет, за это время я неплохо научилась продираться сквозь его русский, так и не обретший гладкость. Теодор не дружит с окончаниями и предлогами, но, совершенно не обращая на это внимания, выдает проповеди и притчи, которые одних вовлекают с головой в его музыку, других, наоборот, подзуживают на ядовитые войны в фейсбуке. Последних сейчас идет немало: можно сказать, что Курентзис — самый обсуждаемый музыкант в России. Сорокачетырехлетний дирижер уже больше десяти лет будоражит умы музыкантов, слушателей и многочисленных поклонниц. Нет счета покоренным концертным площадкам и женским сердцам. Курентзис — неформал от классического искусства. Мейнстрим его не интересует. Его приоритеты — все самое новое, неуспокоенное, экспериментальное. Это может быть и барочная музыка, исполняемая на скрипках с жильными струнами, или самые радикальные опусы современных композиторов. И ночные концерты в полутемном зале: перед лежащей на полу молодежью музицируют звездные пианисты Антон Батагов, Алексей Любимов, Полина Осетинская, скрипачка Патриция Копачинская, но программки выдают на выходе. А в совместном проекте с Ромео Кастеллуччи для Рурской триеннале в 2014 году балет Стравинского «Весна священная» танцевала поднятая с помоста костная пыль. Символ того, что красота и тлен, искусство и физиология по сути одно и то же. Все это заставляет публику, привыкшую к устойчивой, с налетом легкого официоза, глыбе Гергиева, с интересом следить за новым, альтернативным, из какого-то совсем другого вещества сделанным персонажем.

Пока ему не исполнилось двадцать два, Курентзис жил в родных Афинах и обучался в Греческой консерватории музыковедению, скрипке и вокалу. Помнит ли он, как решил поехать учиться в Россию? «Конечно. Санкт-Петербург для меня тогда был магический мир с огромной вдохновляющей силой! Там я мог общаться с кем-то, кто двадцать лет носит один костюм, в доме которого сохранились простыни и одежда его давно умершей мамы, или другой, который рассказывает о дружбе с Хармсом! В мире не много осталось мест, где можно прочувствовать связь между прошлым и будущим, и Петербург был одним из них. Я попал в Россию в момент, когда еще мог ночевать в квартире великого человека и не платить за входной билет». 

Но главной целью его приезда был, конечно, знаменитый педагог Мусин — питерский воспитатель дирижеров, он обучил, кажется, всех, в том числе нынешних музыкальных руководителей Мариинского и Большого. Согласно апокрифу, Курентзис, один из поздних его учеников, был любимцем. Но чопорная и консервативная Северная столица поначалу отнеслась к экстравагантному молодому греку с амбициями мессии от музыки высокомерно. Когда я пытаюсь расспросить его о том времени, он отмахивается: «Двадцать лет назад — разве это был я? И если я буду рассказывать, какая была ты, тоже не поверишь. Потому что у всех приходят моменты обновления. Лучшее — впереди, а не позади. Прошлое не судим. К тому же мир таков, каков есть. Вопрос, как к этому относиться. Сложно жить, когда люди целый день плохо пишут о других в интернете. Но я для себя выбрал другой путь: со всей наивностью делать только то, что хочу».

В нулевые его худую, гипнотически пляшущую за пультом фигуру запомнили в Москве, где он работал с «Геликон-оперой», оркестрами Михаила Плетнева и Владимира Спивакова и, наконец, с Большим театром. Параллельно с 2003 года его имя крепко связано с Новосибирским театром оперы и балета, где выпускаются смелые оперные постановки вроде «Аиды» и «Макбета» (копродукция с Парижской оперой), сделанные вместе с самым ярким оперным режиссером страны Дмитрием Черняковым. А с 2011 года — с Пермским театром оперы и балета имени Чайковского, который, благодаря Курентзису, неправдоподобно быстро ворвался в высший музыкально-театральный свет.  На Дягилевский фестиваль в Пермь теперь слетается самая взыскательная публика со всей России и реальные величины мирового искусства, чьи визиты расписаны на годы вперед. По пермским улицам ходят театральные легенды, режиссеры Питер Селларс и Боб Уилсон, в пельменной можно было встретить радикального перформансиста Ромео Кастеллуччи. А за тарелкой супа в холле гостиницы «Урал» — интенданта Венского и Зальцбургского фестивалей Маркуса Хинтерхойзера. Так что не сложно предположить, кем скоро будут потчевать разборчивую зальцбургскую публику.

Экстравагантный наряд, повадки мессии, любвеобильность в сочетании с экспериментами вроде исполнения в темноте или на оригинальных инструментах превратили Теодора в легенду

Круг интересующих его тем, творческие устремления, фирменный, почти роковый драйв его музицирования — все это уже узнаваемо. Его собственная жизнь кажется гораздо менее предсказуемой. Полгода он гастролирует по миру — с оркестром и без. Полгода живет в поселке Демидково под Пермью, в доме, оснащенном аудиосистемами высочайшего уровня. На Пасху ездит на Афон. Летний отпуск проводит у мамы в Афинах. Концерты в обеих российских столицах сократил до минимума. Но в ноябре есть редкая возможность услышать его в Санкт-Петербурге и Москве. А зимой (еще, правда, непонятно где) — увидеть на большом экране: многолетняя эпохальная работа Ильи Хржановского о советском физике Льве Ландау, в которой Курентзис исполнил главную роль, наконец завершена.

 — А еще у меня свой издательский дом, — вдруг огорошивает меня Теодор. — Я сам издаю книги, свои и других. Поэзию, философию, но не для продажи. Тираж — девяносто девять экземпляров. Каждая книга имеет свою особенную функцию и систему прочтения. Есть книги, которые нужно читать через зеркало, есть страницы, которые, чтобы прочитать, нужно сжечь. Книги печатают не на принтерах, а набирают буква за буквой на станках 1920‑х. Таких типографий сейчас мало: одна в Берлине, одна в Афинах, три в Париже. Это дорогое удовольствие — мог бы автомобиль купить, но мне нравится это. — На что еще тратишь деньги? — На винтажные вещи. Я собираю лампы, усилители, микрофоны. На записи Малера несколько микрофонов были мои, один, например, 1957 года. Первые революционные вещи всегда особенного качества. А потом, чтобы сделать дешевле, их упрощают. Поэтому мы хотим вернуться к hand made и понять, в чем смысл этих вещей. Хотя качество жизни зависит не от вещей, а от уровня нашего понимания.

Подпишитесь и станьте на шаг ближе к профессионалам мира моды.

Фото: Слава Филиппов

Читайте также

Радости жизни

Подарки для тех, кто верит в магию кристаллов

Мода

Что надеть на корпоратив по совету Леандры Медин

Радости жизни

8 постов в инстаграме, которые изменили мир моды

Edition