Художник Евгений Музалевский — о первой выставке, сложном творческом процессе и Германии

«Я не работаю сериями и темами, мои картины — это всегда спонтанный ответ на переживания»
Художник Евгений Музалевский — о первой выставке сложном творческом процессе и Германии
Евгений Музалевский. Фото: Александр Мунаев

8 октября в галерее Alina Pinsky открывается персональная выставка 25-летнего художника Евгения Музалевского. Евгений — выпускник Школы Родченко, он живет и учится в Германии. Его эмоциональные большеформатные холсты уже есть в собраниях топовых коллекционеров российского современного искусства, включая Романа Абрамовича и Наталию Опалеву. И это при том, что кисти в руки художник взял всего четыре года назад и сегодня ощущает себя «на хорошем старте». Накануне первой большой выставки имени себя Евгений рассказал Vogue о своей системе образов, проблемах российских музеев и поисках «своего Щукина». 

Евгений Музалевский и Алина Пинская перед работой «Без названия», 2021

Александр Мунаев
Женя, для начала давай пройдемся по ключевым этапам твоей художественной карьеры. Ты до 21 года не рисовал, самостоятельно осваивал пленочный фотоаппарат, после школы переехал из родной деревни в Самару. Потом в Петербург и Москву. Со второго раза поступил в Школу Родченко. Первый преподаватель там тебе показался слишком консервативным, и на втором году ты перевелся в мастерскую Сергея Браткова. Что было дальше? 

Самой первой моей выставкой была «Мамочка» в Фонде Владимира Смирнова и Константина Сорокина после резиденции там в 2019 году. На выставке никто ничего не купил, я упаковал все работы после ее окончания и не понимал, что мне делать дальше. Через какое-то время в Facebook мне написал коллекционер и ресторатор Сергей Лимонов, мы встретились. Я получил первый миллион рублей за восемь живописных работ большого формата. Это были мои первые цены, надо было с чего-то начинать. Если ты как коллекционер хочешь, чтобы у тебя в городе было нормальное искусство, — плати за него нормальные деньги. Весь этот торг с художником, который можно часто наблюдать у нас, — это путь в никуда. 

Имеет ли твоя семья отношение к искусству и повлияла ли она на твой выбор профессии?

Я очень люблю своих родителей, но они совершенно не связаны с искусством. После школы пытался учиться на парикмахера, работал официантом, на хлебопекарном заводе, вел людям аккаунты в инстаграме, но всегда снимал на пленку или на телефон. Можно придумать любые версии того, как я в итоге стал художником, но это просто случилось. В школе мне говорили, что я плохо рисую. Забавно, что в седьмом классе учительница отдала нам всем детские рисунки, я их увидел и понял, что рисовал не хуже остальных. Думаю, проблема в системе образования. В обычных школах дети останавливаются в своих творческих поисках уже в четвертом-пятом классах. Чуть-чуть попели, порисовали — и все, пора писать ЕГЭ. А творчество — это необходимая часть жизни. Я начал рисовать только в 21 год, но почти сразу понял, что уже не смогу остановиться. 

Евгений Музалевский, «Автопортрет 💧», 2020

Ты уехал учиться в Германию. Почему именно туда, что тебе это дает?

Я чувствую себя достаточно сформированным в плане художественного языка. Поэтому нельзя сказать, что на меня влияет груз европейской культуры или арт-рынка. Я поехал туда, чтобы ходить по музеям, сменить локацию и побыть одному, перезагрузить свои чувства. В Москве на арт-тусовках ко мне подходили и говорили: «Ой, ты тот самый парень, популярный художник», мне это не нравилось. Переезд в Германию отчасти был мотивирован тем, что там социальное недорогое образование. Еще во время учебы в Школе Родченко у меня было три варианта развития событий: поступить в немецкий университет, переехать в Китай или снять в подмосковной деревне дачу и работать там. В итоге я поступил в Offenbach University of Art and Design, в класс немецкого профессора и художника Хайнера Блюма. Университет расположен недалеко от Франкфурта, там и планирую остаться после учебы, осталось выучить немецкий.

Вступительная статья искусствоведа, руководителя отдела новейших течений Третьяковской галереи Ирины Горловой к твоему каталогу называется «Тысяча нервных окончаний». Ты считаешь себя чувствительным, эмоционально оголенным?

Название я сам придумал, мне показалось, что это красиво звучит. Я действительно такой, но каждый человек со временем иссушается. Я уже понимаю, что мой ресурс — художественный и эмоциональный — ограничен.

Как строится твой творческий процесс?

Он болезненный. Чтобы начать писать, надо подготовиться: перенести в мастерскую материалы, повесить холсты — это занимает много времени. В Германии на одну работу уходило от двух недель до месяца, а порой я могу написать картину за 1–2 дня. Точного расписания нет, но когда я настроюсь, мой темп — это одна картина в день. Я прихожу утром в мастерскую и пытаюсь понять, что хочу сегодня сделать. Но это тоже не так легко, нужно войти в определенное состояние: посмотреть картинки на телефоне, полистать книги, пообщаться с людьми, потанцевать или послушать музыку. К концу дня, возможно, что-то получится. В целом я трудолюбивый: в Школе Родченко прилежно учился и работаю очень старательно — отсюда все мои успехи.

Евгений Музалевский, «Эксгибиционисты в лесу», 2020

Давай поговорим о работах, которые представлены на выставке.

На выставке много работ, которые я сделал в Германии, они отличаются от того, что было написано мною в России. Представлен некий срез — от графики 2018 года до живописи сегодняшнего дня. Я не работаю сериями и темами, мои картины — это всегда спонтанный ответ на переживания, которые меня захватили. В Германии я полгода гулял по кладбищам — они пробуждают чувство распада — и рассматривал монументы, склепы, цветы, фрески и мозаику. Если назвать набор хештегов к выставке, то это будут кладбища, цветы, геометрия, странные объекты — например, в Германии есть будки в стене с кнопкой вызова полицейского. Они мне понравились. Картина пишется, и она не привязана к одному чувству — это всегда их палитра. На мой взгляд, проблема разговоров об искусстве заключается в языке: превратить бесформенный поток сознания в текст очень сложно.

Ты можешь отнести свои работы к какому-то жанру?

У меня нет границ, в одной картине я могу изображать сразу все. Графические элементы соседствуют с живописными, пейзаж может состоять из фигур, а граффити перекликаться с наскальной живописью. 

Расскажи о материалах, с которыми ты работаешь

Работы 2018 года в основном выполнены на бумаге, но в последнее время я использую только дорогие материалы: профессиональные немецкие краски и пастель, холст у меня теперь намного круче, чем был. Я мог бы купить квартиру в своем городе, а приобрел на эту сумму материалы и потратил их в течение года. Это забавно. У меня в планах заниматься скульптурой и снимать видеофильмы. Мой следующий медиум — это точно скульптура. Из силикона, бумаги, пены или металла, мне просто нужно ее нащупать.

Евгений Музалевский, «Без названия (^,^)», 2020

Что ты читаешь? Ты начитанный человек?

Я мало читаю.

Тогда тем более интересно, до каких произведений все-таки добрался?

Захотелось прочитать трилогию о Незнайке. Я банально где-то наткнулся на информацию, что это серьезное произведение, начал изучать фигуру Носова и перечитал книги. Там совмещение жанров — утопия, антиутопия, коммунизм. Еще мне нравится Владимир Набоков, его «Камера обскура», «Дар», потому что мне важен язык. Не важно о чем, важно как. То, как Набоков использует жанр романа, что делает в его рамках, — это превосходно. Все практики неразрывно связаны друг с другом. Например, без занятий фотографией я бы вряд ли понял искусство танца или театр. Сейчас они мне более понятны. Думаю, благодаря занятиям живописью и графикой мне стал доступен текст.

Ты отслеживаешь, кто покупает твои работы, и важно ли это для тебя?

Да, для меня это очень важно. На данный момент мои работы купили только профессиональные коллекционеры, плотно интегрированные в арт-мир: Наталия Опалева, Сергей Лимонов, Андрей Малахов. Но для меня это даже странно. Когда я делаю свои работы, я нахожусь в вымышленном диалоге с летучими мышами, отголосками их теней на крыше, волшебными принцессами, сексуальными лошадьми. Представляю, что люди поймут, что я хочу донести. Слиться в абсолютном понимании с коллекционером мне пока не удалось, хотя я верю, что это возможно. Есть такой панч — где бы найти своего Щукина, который даст денег на классные проекты. Мне такой тоже нужен. 

Евгений Музалевский, «Михаил Глинка — бедный певец», 2018

Кого бы ты выделил как ключевых персонажей в твоей карьере?

С точки зрения профессионального влияния — моего учителя Сергея Браткова. Он меня консультирует, мы дружим, подозреваю, что он упоминает меня искренне в разговорах с кем-то. И родителей, конечно, — они ничего не понимают в творчестве, но они любят меня и всегда любили. Только благодаря этому я смог чего-то добиться.

Где бы ты хотел выставляться?

Например, во франкфуртском Städel Museum или в Pinault Collection в Париже. Если говорить про институциональность, музеи Европы гибкие, демократичные. Для того чтобы меня показать сейчас в Третьяковке, надо пройти миллион кругов ада. Я чисто визуально это понимаю по тому, как экспонируется искусство. Заходишь во франкфуртский музей, перед тобой в одном зале висят Даниэль Рихтер, Нео Раух и Фрэнсис Бэкон между ними, это свежо, это хорошо. Мне бы тоже хотелось пососедствовать с определенными ребятами и показать себя.

Евгений Музалевский

Ульяна Васькович

Выставка Muzalevsky проходит в галерее Alina Pinsky до 28 ноября.