Красота

«Как бы печально это ни звучало, я не верю, что от РПП возможно излечиться полностью», — модель Соня Кравц о борьбе с булимией

Vogue начинает серию материалов о расстройствах пищевого поведения

Пара неосторожных фраз сверстников в детстве о твоем лишнем весе + общество, которое традиционно предъявляет целый список стандартов, = расстройства пищевого поведения. О РПП до сих пор не принято говорить вслух, разве что в формате абсурдных телешоу, где героини сталкиваются с осуждением и слышат советы по типу: «Так просто начни питаться нормально». К сожалению, нередко и само окружение подобным образом пытается решить проблему, не осознавая силу влияния расстройств на когнитивные, эмоциональные и поведенческие процессы организма в течение многих лет, а также тревожные и депрессивные состояния, которые в 94 процентах случаев им сопутствуют.

Мы начинаем серию материалов, в рамках которой каждую неделю будем вместе со специалистами и героями говорить о причинах, последствиях и путях выхода из порочного круга пищевых расстройств. Сегодня Vogue поговорил с Соней Кравц о том, как она больше пяти лет живет и борется с булимией. Почему эта проблема совершенно не про еду, как общество взращивает недовольство собой и почему так важно не оставаться с болезнью один на один — читайте ниже.

Какие отношения с едой были до РПП? 

Знаете, на самом деле я настолько долго живу с РПП, что уже почти не помню себя до этого. Сложные отношения с едой у меня начались в 15 лет — это почти 11 лет назад. До того, как все началось, я, как и все, любила вкусную еду. В принципе, и сейчас ее люблю. В то время я была по-детски немного пухлой — не полной в обычном понимании этого слова, а слегка полноватой. От этого осознания мне становилось катастрофически плохо. Анализируя то, почему у меня тогда началось РПП, вспоминаю, как мама иногда заставляла меня есть через силу. Но внутренне я не чувствую, что это сильно на меня повлияло. 

Получается, ваше отношение к еде начало меняться из-за недовольства собой?

Да, сейчас я активно работаю с психотерапевтом, и мы ищем причины расстройства. Во-первых, у меня были моменты, когда родители как бы невзначай говорили, что я очень много ем. А во-вторых, дети сами по себе очень злые существа — мои одноклассники часто указывали мне на лишний вес, это и засело в моей голове с тех пор. Ну и, конечно, это был тот возраст, когда хотелось нравиться мальчикам, влюбляться, а мне казалось, что в том виде, в котором я сейчас, я совсем непривлекательна и некрасива. Поэтому я и начала худеть.

А как худели? 

Вначале я сама придумала систему — перестала есть после шести часов, потом после пяти, четырех и так далее. Закончилось тем, что я только завтракала. Чуть позже я начала находить группы в соцсетях, такие как «Типичная Анорексичка» и другие, не помню уже, какие еще известные паблики раньше были. Там девочки выкладывали диеты, которые, скорее всего, придумывали сами, что-то вроде «пол-яблока с утра и пол-яблока вечером». Еще они делились своими впечатлениями о таблетках, которые принимали для того, чтобы худеть сильнее, и, соответственно, я стала следовать их примеру. Начала с диет, хотя порой они были действительно абсурдными — в духе питьевой, когда в течение дня можно только пить, или шоколадной, когда 100 грамм шоколада необходимо растянуть на весь день.

В дальнейшем, лет в 16, я начала пить таблетки. Тогда это были антидепрессанты, благодаря которым не хотелось есть. Их можно было достать без рецепта, что и делали все анорексички. Кроме этого, я ничего не ела и ходила по 15 километров в день. Чтобы оставаться при этом бодрой, я пила протеин. Позже к такому набору добавились и мочегонные средства. Все для того, чтобы максимально похудеть. Кстати, самого маленького веса я достигла в 17, когда попала в свое первое материнское агентство — весила в районе 41 килограмма при росте 172 сантиметра. Для меня это состояние было критическим, но другого выхода не было. Со спортом всегда были плохие отношения, потому что я с детства была слабым ребенком, постоянно лежала в больнице... В общем, легче было не есть, чем заняться физической культурой. Тем более это было намного быстрее. 

Как вы поняли, что что-то пошло не так и пора остановиться?

Еще перед нашим с вами разговором я задумалась об этом и поняла, что я никогда не хотела останавливаться. Сейчас адекватно понимаю, что это был очень маленький вес и что я буквально сходила с ума. Но тогда я не думала ни о чем больше. В школе я не помнила об уроках, о друзьях — в мыслях были только подсчеты калорий, голодовки и способы похудеть. И даже при 40 килограммах мне казалось, что я толстая, что у меня есть что-то лишнее.

Знаете, только сейчас прихожу к выводу, что это зависимость, как любая другая, наркотическая или алкогольная. Мой психотерапевт говорит, что я в то время научилась получать удовольствие от голода, то есть действительно находилась в состоянии будто бы токсического опьянения. Но оно мне нравилось. Начала осознавать проблему, наверное, только тогда, когда пришла булимия. Рано или поздно она приходит ко всем девушкам, которые страдали анорексией. Она появляется просто потому, что организм уже не выдерживает голода — то есть нужно потреблять калории и при этом выводить их из себя каким-либо способом.

Когда было сложнее — в период анорексии или булимии? 

Наверное, сложнее в период булимии, потому что она началась в 18 лет вместе с первым модельным контрактом и серьезной депрессией. Это был поставленный диагноз, а не придуманная печаль: на протяжении трех месяцев я сидела дома, никуда не выходила, а просто ела и вызывала рвоту. Это могло быть по десять раз на дню, я делала это постоянно и каждый раз при этом думала, что нужно пойти к врачу, а потом снова себя отговаривала. Долго-долго это повторялось, и в один прекрасный день я все-таки обратилась за помощью. Тогда и начался мой путь в лечении, но булимия до сих пор со мной. Уже пятый год она серьезно осложняет мне жизнь, влияет на самочувствие, внешний вид и здоровье. И если в период анорексии я не понимала проблему, и мне казалось, что все прекрасно, то сейчас я уже ее понимаю.

Вы замечаете какие-то проблемы со здоровьем, которые появились на этом фоне?

Я, наверное, сама везучая больная булимией, потому что недавно была у стоматолога и других врачей — все они сказали, что у меня нет проблем с зубами, желудком и так далее. Но я понимаю, что это ненадолго, и рано или поздно они будут проявляться. А сейчас это сказывается, скорее, только на моем самочувствии. Потому что после того, как ты вызываешь рвоту по пять, семь раз подряд, происходит обезвоживание организма — выводятся все полезные вещества, и ты в буквальном смысле чувствуешь, будто бы умираешь. Нет никаких сил: все, что ты можешь делать, это лежать на кровати и все. И, естественно, это очень сильно сказывается на внешнем виде — отечность, красные глаза и прочее, прочее. В принципе, я бы даже узнала человека, который болен булимией. Но мне пока везло — за все время, что я не ела, у меня даже был рекорд, когда я на шоко-днях (100 граммах шоколада в день) сидела месяц и при этом ни разу не падала в обморок. Видимо, мой организм как-то приспособился к такому питанию и привык выживать в диких условиях.

А как моделинг влиял на вас все это время? 

Это тоже интересный момент. Все-таки расстройства у меня начались прежде, но, несомненно, моделинг повлиял на течение моей болезни. В 17 лет я попала в свое первое агентство, приехала из своего родного города в Петербург, и моим первым воспоминанием стало то, как очень худая девочка во время съемки упала в обморок и начала трястись — у нее начался приступ эпилепсии.

На самом деле пищевые расстройства достаточно сильно распространены среди моделей, я это у многих встречала. У меня даже есть подруги, с которыми мы вместе пили эти таблетки и переписывались в духе: — А что ты ела? — Я ничего. — И я ничего. — А какие таблетки ты сегодня пила? — А я достала вот такие. 

Но есть и здоровые девочки, правда, их не так много, потому что не всем свойственна природная худоба. Я как раз из разряда тех, кто всегда худел всеми возможными способами и достигал таким образом своего критического веса. В агентстве была одна девочка, которая тоже выглядела болезненно, у нее были проблемы с питанием, но она всегда нам твердила, что можно есть только огурцы, творог и пить воду — больше ничего. Она и мне лично всегда советовала худеть, но когда я приехала уже в очень маленьком весе, помню, как в агентстве все были в шоке. И с тех пор больше никто никогда не говорил мне про вес. Наверное, они поняли, что я не смогу остановиться, и все закончится фатально.

Я и сама начала бороться с этим в 18 лет. Но для того, чтобы победить пищевые расстройства, недостаточно ходить к врачу — нужно отпустить все мысли о еде, о весе, о параметрах и так далее. А так как я работала и до сих пор работаю моделью, я не могу себе позволить такой роскоши. Мне кажется, что я не могу победить пищевое расстройство только из-за своей работы. Даже сейчас, когда я набираю какое-то количество килограммов, хорошо работаю, но все равно себе не нравлюсь. Я бы даже не худела, если бы в голове не сидела мысль «для работы лучше похудеть». Это является триггером до сих пор: вдруг заказчик или агентство что-то скажут. Так что, пока я работаю, РПП будет со мной.

А как насчет бодипозитива? Это все еще не настолько популярная тема в модельном бизнесе, и явная погоня за параметрами существует? 

Параметры и фокус на худобе все-таки продолжают держаться. Мне кажется, если сейчас и есть некая мода на бодипозитив, то она скорее такая, напускная, чтобы каждый смог продемонстрировать свою толерантность. Это не реальное принятие людей в любом весе, что прямо сейчас и подтверждает тот же конфликт вокруг рекламной кампании adidas. Само общество до сих пор не принимает полных людей, не говоря уже об индустрии.

Вернемся к вашей борьбе с булимией — с чего вы начали и как проходил этот процесс?

В 18 лет я начала работать с психиатром и психотерапевтом, так как у меня была депрессия. Мне прописывали лекарства, которые я пила очень долго, но лечение болезни состоит не только в приеме антидепрессантов. Почему-то несколько врачей подряд абсолютно никак не помогали мне справиться с проблемой — они пытались глушить ее таблетками, что абсолютно не работало. В какой-то момент мне действительно помог один доктор, и у меня случилась ремиссия на несколько месяцев, когда я смогла прям-таки полностью отпустить эту тему. Но это настолько всеобъемлющая проблема в моей жизни, как и у любого другого больного РПП, что это уже не просто о еде. Точнее, абсолютно не о ней. Таким образом у меня проявляется нелюбовь к себе — я действительно все никак не могу полюбить и принять себя. 

Вот с психологом в прошлом году мы впервые за все годы работы выяснили, что путем булимии я выплескиваю гнев. Всю жизнь я была максимально спокойным человеком, никогда ничего не могла сказать против кого-то. Меня могли оскорбить, относиться ко мне плохо, а я всегда отмалчивалась. Потом приходила домой и вызывала рвоту, выплескивая агрессию на окружающий мир. И когда я начала прорабатывать этот момент, пытаться говорить о своих чувствах, мне стало лучше. И, как я уже говорила, расстройство пищевого поведения — это зависимость, с помощью которой ты уходишь в другой мир, абстрагируешься от всего из-за того, что тебе некомфортно в окружающем. Чтобы победить расстройство, нужно проработать все эти внутренние проблемы, которые идут из детства, поэтому сейчас с моим нынешним психотерапевтом мы вспоминаем всю мою жизнь, вспоминаем все обиды, травмы, страхи, которые пришли ко мне из детства. И, конечно, пытаемся их прорабатывать, чтобы победить в том числе и расстройство пищевого поведения.

Какой совет, исходя из своего опыта, вы бы дали другим людям, которые только обнаружили у себя РПП?

На самом деле такой сложный вопрос, ведь в большинстве своем люди с пищевыми расстройствами не осознают их. Они, как наркоманы, говорят: «У меня все в порядке». Мне кажется, тут очень важно, чтобы окружающие обращали внимание на эти проблемы, чтобы мама или папа видели, что их дочь не ест, чтобы они спрашивали ее: «Что происходит?» —или искали специалиста, который может помочь. В основном люди не замечают этого. Даже моя семья в какой-то момент как будто бы смирилась с тем, что у меня есть такая проблема, и никто не обращал на нее внимания. Хотя все видели, что я не ем и худею. Но все такие: «Наверное, так тому и быть...» 

А еще очень мало кто борется, поэтому так важно вовремя прийти к психотерапевту или психиатру, а не к психологу, хотя, возможно, это должна быть и совместная работа. Важно принимать и признавать проблему, не бояться просить о помощи, не стесняться об этом говорить. Мне очень часто в инстаграме пишут девочки и просят помощи, говорят, что не знают, к кому пойти, куда обратиться. 

А какие советы даете тем, кто к вам обращается за помощью?

Я всегда советую обращаться к врачу, потому что самостоятельно с этим почти невозможно справиться. Я в этом уверена на 90 процентов, потому что даже после долгого лечения не могу преодолеть все это. А одному избавиться от болезни, страхов, зависимости, осознать всю серьезность ситуации практически невозможно. Анорексичкам и при 30 килограммах будет казаться, что они толстые, а страдающие булимией будут тешить себя надеждами, что завтра это не повторится — но это слишком серьезная привычка, и над ней очень сложно работать. Это уже выработавшаяся реакция на стресс — кто-то плачет, а кто-то срывается и снова начинает вызывать рвоту. Поэтому я советую обращаться к врачу, хотя есть еще одна проблема — у нас действительно очень мало квалифицированных специалистов, и порой сложно найти того, кто поможет именно вам.

Расскажите, как ваша жизнь проходит с этим расстройством сегодня? Как часто у вас бывают срывы даже при усиленной работе с психотерапевтом?

Очень по-разному в разные периоды моей жизни. Как я уже говорила, в том году у меня даже был период ремиссии, когда меня это абсолютно не волновало, и я жила как нормальный человек, то есть не думала каждую минуту о похудении. Потом у меня начался сложный период в жизни, и пищевые расстройства ко мне вернулись. На данный момент у меня стрессы могут происходить пару-тройку раз в неделю и обычно по вечерам. Утром я просыпаюсь абсолютно счастливым человеком, а потом что-то происходит — задевают слова людей, действия, какие-то негативные ситуации. Я прихожу домой и срываюсь: в какой-то момент физическая боль глушит эмоциональную. В принципе, я этого не стесняюсь, пытаюсь об этом говорить. 

Сейчас меня тревожат мой вес и то, как я выгляжу на работе. Хотя я работаю над этим, но, как бы печально это ни звучало, я не верю в то, что возможно излечиться полностью. Это такая тотальная зацикленность на внешнем виде, которая будет у меня и дальше, ведь все мы стареем, наши тела меняются, и я понимаю, что мне будет очень сложно принимать свои изменения дальше. Но я надеюсь, что у меня получится хотя бы частично это отпустить. Наверное, это произойдет уже после ухода моделинга из моей жизни, когда я смогу не думать о еде и весе. Например, захочу торт ночью и съем его без чувства вины. Но, пока у меня такая работа, мне нужно держать себя в рамках.

А вы не думали покинуть профессию, если это действительно так тяжело?

Да-да, на самом деле я давно об этом думала, но, к сожалению, я пока не знаю, в чем еще себя найти. Это то, что получается у меня лучше всего, мое призвание, из-за которого я жертвую своим здоровьем, возможно, даже ментальным. Но надеюсь, что в ближайшие годы я действительно оставлю это.

Читайте также

Красота

Что такое интуитивное питание