Книги

«Люди и птицы» Светланы Сачковой: весело о сложном в новом романе автора Vogue

Книга о буднях московской Амели поможет развеять осеннюю хандру — ищите ее в продаже уже сейчас

В сентябре издательство «Эксмо» выпустило роман «Люди и птицы» журналистки и писательницы Светланы Сачковой. Это ее третья книга, вышедшая спустя 20 лет после дебютной, в 2005 году между ними был еще роман «Вадим». В прошлом Светлана занимала пост директора отдела культуры журнала Glamour и была заместителем главного редактора Allure, а сейчас является постоянным автором Vogue и других изданий. Писательское дело и журналистику она совмещает с учебой в магистратуре по литературному творчеству в Бруклинском колледже в Нью-Йорке, став стипендиаткой фонда Трумена Капоте. Степень бакалавра она получила там же — по философии в Нью-Йоркском университете.

«В главных героях очень много меня, — говорит Светлана о ранимой и застенчивой Тане, толком нигде не работавшей, и Саше, коммерсанте-неудачнике в несчастливом браке. — И, как мне кажется, не только меня, но и вас тоже. Нам всем приходится столкнуться с мечтами, которые не сбываются и не сбудутся, с собственными страхами, с мелкими и большими предательствами близких и не очень людей, с жестокостью, глупостью, повседневным абсурдом. Мы вынуждены как-то с этим справляться, искать способы существования в этой реальности, правила которой придумали не мы». 

Писательница дает спойлер: классической любовной драмы со свадьбой в финале не ждите — роман устроен по-другому. Алексей Сальников, автор «Петровых в гриппе и вокруг него», сравнивает героев «Людей и птиц» с Раскольниковым — «не убийцы, но потерянные люди», — а Егор Михайлов, редактор «Афиша Daily», называет Таню «московской Амели в серой юбке с букетом неврозов». Поэт Александр Стесин относит писательскую манеру Светланы к «той гоголевской линии, где обыденность и гротеск — сообщающиеся сосуды». «Привычное перетекает в странное, смешное — в страшное», — добавляет он. Но не спешите расстраиваться: хеппи-энду быть.

К выходу книги публикуем отрывок о том, к чему порой может привести обычная прогулка с собакой. В скором времени «Люди и птицы» можно будет не только прочесть, но и послушать — за аудиоверсию ответственна Ольга Шелест.

«Таня поняла, что еще чуть-чуть – и она за себя не ручается, и потому решила прогуляться с собакой. Она взяла в руки поводок; Федя так обрадовался, что начал задыхаться. Он часто хватал воздух ртом и сипел. Тане подняла его и крепко прижала к груди. Она где-то читала, что так успокаивают разволновавшихся детей.

На улице было довольно мерзко. Из низко висящего неба валился серый и мокрый снег; ветер пробирал до костей. Ей пришлось застегнуть верхнюю пуговицу на пальто и плотнее затянуть шею шарфом. Где-то внизу Федя боязливо жался к ногам. Таня поинтересовалась:

– Федь, тебе не очень холодно?

Пес замотал хвостом, глядя на нее влюбленными глазами, и затрусил дальше. Потом угодил лапой в лужу и дернулся, как ужаленный.

– Мы недолго, – заверила его Таня.

Вообще-то у Феди была длинная шерсть, и если кому и должно было быть холодно, то это как раз Тане. У нее уже начали мерзнуть уши. Шапка осталась в прихожей, не случайно: Таня надеялась, что ей продует голову. И хотя бы частично выдует оттуда мрачные мысли. 

Ее план удался: вскоре в голове образовалась пустота. Таня перестала чувствовать свои шаги и плыла, подгоняемая ветром. Она с удивлением смотрела по сторонам. Ей вдруг стало понятно, что она существует отдельно от мира и, может быть, даже сделана из какой-то посторонней субстанции. С уверенностью можно было сказать одно: происходящее вокруг не имело к Тане ни малейшего отношения. Ей даже казалось, что кроме нее и Феди никого и ничего нет, а все, что они созерцают, им показывают, будто по телевизору... Каштановый Федя и Таня в красном шарфе обменялись понимающими взглядами. Они вместе плыли сквозь потоки воздуха и наблюдали за окружающей не-действительностью. 

Вокруг, насколько хватало взгляда, располагались унылые серые многоэтажки. Фасады их поизносились, краска местами облезла, керамическая плитка, которой были выложены стены, кое-где отвалилась. Особую непрезентабельность домам придавала отделка окон и балконов, при выборе которой жильцы руководствовались только собственным вкусом и желанием сэкономить.

Допустим, компания «Окна Плюс» предлагала в этом сезоне скидку – кто-нибудь тут же спешил ею воспользоваться, начхав на все прочие моменты. Никому не приходило в голову свериться с тем, как выглядят соседские окна. Поэтому оформление оконных проемов можно было описать выражением «кто во что горазд».

На фасаде отдельного дома встречались как застекленные лоджии, так и открытые балконы, как деревянные, так и пластиковые наличники – ярко-белые, коричневые или черные. Алюминиевые карнизы отчаянно разнились по ширине, бортики балконов были всевозможных цветов и фактур. Кое-где стекла лоджий рачительные хозяева залепили фольгой, чтобы солнечные лучи отражались и не грели хранящиеся там старые лыжи, банки с компотами и почти еще целый бабушкин сервант. Некоторые пока не разжились евроокнами, и допотопные рамы в таких квартирах сливались с основным прокисшим тоном здания.

Многоэтажки кишели жизнью. На подоконниках сидели кошки. На открытых балконах выгуливали спящих в колясках детей и закутанных по-зимнему умственно отсталых родственников. На веревках сушилось белье, выбивались ковры. Иногда встречалась по-старинке вывешенная за окно курица в пакете: видимо, для нее в холодильнике не хватило места.

Общий пейзаж спального района дополнялся голыми деревьями, заляпанными грязью машинами и ярко-желтым торговым центром «Кондор» с гигантской орлиной головой на фасаде. Надо всей этой панорамой где-то вдалеке, затянутая дымкой, высилась полосатая труба. Из нее густо валил дым.

Проходя мимо офсетной фабрики, Таня вспомнила, как летом встретила здесь бывшую одноклассницу. Юлька выходила из проходной, одетая в трикотажный пиджак с люрексом и вязаную юбку. Когда-то она была первой красавицей школы, потом растолстела и стала похожа на свою мать – крикливую тетку с усами. Юлька рассказала Тане, что работает на фабрике уже несколько лет. На вопрос «кем?» ответила, что специальной наждачкой соскребает занозы с пластиковых ложек и вилок. Тане было удивительно слышать, что на свете есть и такая профессия... А месяц спустя еще одна бывшая одноклассница передала ей Юлькины слова: «Блин, Таньку встретила. Она такая стриженая, в рваных джинсах – ну натуральный бомж. И стоило ей институт заканчивать...»

Что лишний раз доказывает: не всем понятна даже та эстетика, которую с утра до вечера насаждают люди из телевизора.

Облезлая ворона, раскачиваясь, захромала мимо; Федя тут же натянул поводок и залаял. Таня шикнула на него:

– Тихо, оставь ее покое! Ну что она тебе, мешает? Видишь, она лапу повредила... Нельзя же быть таким черствым.

Федя виновато поджал хвост, и Таня смягчилась:

– Ладно, не переживай. Давай до парка пройдемся – и обратно. 

Таня смотрела по сторонам и подмечала любую мелочь. Она старалась думать о чем угодно, только не о том, что им с Вовой больше никогда не быть вместе. 

Вот, скажем, у продуктового магазина сидела бабка, обернутая в серый пуховой платок. Прямо перед ней торчал мешок с орехами. Сложив руки на груди и закатив глаза, бабка нудила: «Соленые, соленые, соленые, соленые...» Она выводила это слово, как заклинание, низким надтреснутым голосом и тем самым отпугивала любого потенциального покупателя. Только один мужичок, приземистый, с красной физиономией, подошел к мешку, зачерпнул из него, молча разгрыз орех, плюнул и отправился дальше. Чуть поодаль помещалась тетка с тележкой, на которой красовалась табличка «БАРСУЧИЙ ЖИР». На тетке были солнечные очки, а поверх них – обычные, с толстенными стеклами в черепаховой оправе. Сквозь этот прибор она пыталась разглядеть клиентов и, наморщив лоб, вертела головой.

Таня не стала задаваться вопросом о том, каким образом был получен этот продукт. Она хотела только прожить как-нибудь этот день и надеялась, что завтра ей будет легче. Иначе трудно было представить, зачем вообще нужна такая штука, как жизнь.

В парке она спустила Федю с поводка и присела на лавку, на которой недавно кто-то сидел. Этот кто-то заботливо расстелил под собой целлофановый пакет. Таня поместилась на пакете, хранящем форму незнакомого зада. Вокруг стояла тишина, до того плотная, что ее, казалось, можно было брать руками и лепить из нее увесистые шары. Парк будто заколдовали, накрыв деревья, кусты и дорожки толстым слоем холодной ваты. Тане подумалось вдруг, что эта зимняя лавка, на которой она устроилась, могла быть той самой, где... Но она тут же отогнала эту мысль.

Федя носился среди деревьев, ловил зубами снежинки, катался на спине, вздымая белые брызги. А на Таню сыпалась с веток снежная пыль.

Огромная снежинка приземлилась ей на ресницы, и мир заблистал множеством сине-голубых стекол.

Из боковой аллеи вышли две женщины в шубах и сели на свободный конец Таниной скамейки. Одна была в черной фетровой шляпе, другая – в мелких кудряшках. Обе они лузгали семечки и, понизив голос, обсуждали личную жизнь. Та, что с кудряшками, говорила:

– ...Не знаю. Все к тому и идет... Три года уже не могу найти себе нормального мужика!

Последнюю фразу она произнесла с подвывающей интонацией, с которой обычно говорят: «Да что же это делается, люди добрые, а?!» Она возмущенно поерзала и зачерпнула из пакета очередную горсть семечек. Ее подруга в шляпе была настроена философски. Сплюнув шелуху, она изрекла:

– А чего ты хочешь – их еще щенками разбирают...

Таня тут же вообразила базар, где у прилавка толпятся женщины всех возрастов, блондинки и брюнетки, высокие и маленькие, потрепанные и ухоженные, пихают друг друга локтями и переругиваются сквозь зубы. Дородная продавщица держит пачку купюр в руке и орет зычным голосом: «Хорошие мужички, мужички кому! Непьющие, работящие, недорого! Мужички кому...» А в корзинке посапывают мужички, сладко причмокивая во сне...

Пока Таня представляла эту идиллическую картинку, к ней неожиданно пришло понимание ситуации. Эту ситуацию можно было смело назвать общечеловеческой. Тане стало ясно, что все хотят только одного: быть любимыми. Или даже не так: нужными. Любовь – эфемерная штука, ее трудно найти, обозначить, понять, что она есть такое. Не всем удается ее встретить, а встретив, сообразить, что это она и есть. А вот ощущать свою нужность и важность необходимо каждому. Знать, что где-то есть человек, который ждет тебя и волнуется, не находя себе места. Что он, этот человек, готов слушать сказанные тобой глупости, оставлять тебе последний кусочек колбаски и каждую ночь засыпать рядом с тобой. Что ты не просто так стоишь в очереди за пуфиком, вовсе нет: этот пуфик станет вашим общим секретом и поможет вам, укрывшись в уютной конурке, вместе обороняться от жестокого мира.

Таня вцепилась руками в лавку. Перед ней будто разверзся портал, и умозрительный пуфик оказался проводником в мир Окончательной Ясности. Ответы на все вопросы трепетали буквально у нее перед носом. Она чувствовала, что ей нужно сделать еще одно мысленное усилие, всего один шаг в правильном направлении – и волшебный окуляр тут же сработает на приближение. Как в кино, когда из космоса смотрят на Землю через мощный оптический прибор: вот ты видишь материки, потом планета бросается тебе в лицо, а через секунду ты уже рассматриваешь букашку на травке в чьем-то дворе. Точно так же в ее голове фокус вот-вот сместится с общего на частное, ее с Вовой крошечная личная ситуация окажется перед глазами – и она поймет, чего не хватает и как починить.

Таня почти перестала дышать.

Думай, думай, думай!!!

«Вова… Он ведь… такой же, как все. Ему тоже хочется…»

Но морок развеялся так же внезапно, как налетел. Она стояла на пороге самого важного открытия в жизни, и перед ее носом будто захлопнули дверь – да еще и долбанули пуфиком по башке.

Тетки удалились, оставив после себя огромный круг шелухи – серое пятно на белой хрустящей дорожке. Федя и Таня тоже пошли обратно: сначала по снежной аллее, потом мимо блочных домов, магазинов, киосков, дворов и автобусных остановок. Ветер усиливался и дул, казалось, сразу со всех сторон. В лицо летела мелкая пыль, похожая на раскрошенное стекло.

Таня еще надеялась схватить улепетнувшее важное за край хвостика. Она замотала шарфом лицо и продолжала размышлять. Но мысли ее не слушались и текли сами по себе. 

Вот как устроен этот мир? Не так, как устроила бы его Таня, если б ей разрешили. Это уж точно. Иначе откуда бы в нем взялся Олег, ее больной псориазом однокурсник, признавшийся ей однажды, что будет обожать до гроба любую девушку, которая согласится с ним жить? Или Танин долговязый сосед Костян, который вот уже десять лет в любую погоду соблюдает странный на первый взгляд ритуал: опустошив мусорное ведро, занимает позицию у помойки и подолгу курит. А все потому, что его знакомый как-то отправился выносить мусор и встретил по дороге свою будущую жену. Или вот еще вечно пьяный электрик Витя из ЖЭКа, чья толстая жена без одной груди ушла к его сменщику, и разбила Витино натруженное, видавшее виды сердце. И это не считая бездомных животных, брошенных детей, расчлененки и прочих ужасов.

Идущие навстречу прохожие поднимали воротники и, ускоряя шаг, практически бежали, сопротивляясь массам холодного воздуха. На лицах у них была одна и та же гримаса: сощуренные глаза плюс оскаленный рот. Маска существа, с трудом преодолевающего тяготы жизни. Эти гримасы сообщали Тане о том, чего она знать не хотела. До недавнего времени ей казалось, что настоящая жизнь – это сидеть в солнечный день на сочной траве, читать интересную книгу и отпивать из бутылки вишневый компот, а вокруг чтоб резвились щенки и пытались поймать стрекоз. Эта настоящая жизнь, считала она, когда-нибудь обязательно должна наступить, а омерзительная возня, происходящая изо дня в день – лишь временное явление. Однако время шло, но ничего не менялось. И оскалы на лицах людей говорили о том, что ВОТ ЭТО ВСЕ и есть жизнь, и сквозь нее нужно продираться, стиснув зубы.

Таня до конца этому верить пока что отказывалась.

На тротуаре возле киоска «Мороженое» стояла группа мужиков с красными носами, в кожаных куртках и нахлобученных на макушку меховых шапках. Мужики пили на холоде пиво, курили и смачно плевали. Один временно поставил бутылку на землю и ел мороженое, смеясь удачной шутке товарища белым молочным ртом.

– А вчера он его по всему залу таскал, – говорил самый здоровый, с пузом, как огромный тугой баллон. – Тащит за ногу, такой скрежет раздается, я фигею. А он совсем пьяный – такая ржака, бля. А потом Валера сел за стол, достал бумажник и говорит: «Братан, вот тебе косарь, не ходи завтра на работу, посиди со мной, а?»

Общий смех: ха-га-га-га-га!

– А на косарь они потом похмелялись. Это ж целая поляна, бля. Я фигею... А Серый когда валялся, Никитос как начнет ему сливку делать! Накрутил ему нос, я его видел сегодня. Краснота сошла, но шнобель раздуло... Михан, подтверди! Ты его тоже видал.

Михан сплюнул через зубы. Он был похож на бойцовского пса, коренастый и опасный, с маленькими злыми глазами. Рожу его как будто недавно расплющили об стол. А сверху к ней были зачем-то прилеплены крученые, гладкие, пшеничного цвета усы и нарушали его в своем роде гармоничную внешность – мордовскую, хитрую, нашенскую, э-эх! матушка-Расея...

– Да все ништяк. Я ему сёдня звякну, узнаю, как что.

В витрине киоска Таня увидела любимое крем-брюле. И поняла, что в желудке урчит от голода. Ну и вообще, почему бы не порадовать себя хоть чем-то? Она купила два брикета; один разломила надвое, спрятавшись за киоском от снежной пыли и мужиков. И в это самое время, пока они с Федей ели мороженое, случилось странное происшествие.

У края дороги стояла девушка в зябком пальтишке и голосовала, поеживаясь от холода. Рядом с ней периодически останавливались машины, но сразу уезжали, так как водителей, по всей видимости, не устраивала цена вопроса. Девушка не сдавалась, переминалась с ноги на ногу в своих неудобных сапогах на шпильках, крепко прижимая к себе лакированную сумку, будто самое дорогое на свете.

Когда рядом притормозил потрепанный жигуленок, она открыла дверцу, нагнулась и стала разговаривать с водителем. И вдруг верхняя часть ее туловища, вместе с волосами и сумкой, исчезла в недрах автомобиля и оттуда послышался сдавленный визг. Ноги, которые остались снаружи, существовали теперь отдельно: старались отсоединиться и отпятиться подальше. 

Мужики, отдыхавшие у киоска, сначала уставились в сторону жигулей, а через несколько мгновений, что-то сообразив, побежали к ним. Пиво из попадавших бутылок разлилось на пятачке перед киоском, и Таня оттянула Федю подальше.

У машины, между тем, происходила заваруха. Мужики сгрудились с той стороны, откуда торчали ноги, и, казалось, пытались раскурочить двери. Совершая множество резких движений, они суетились, толкали друг друга, и потому цель их предприятия со стороны определить было трудно. Иногда раздавались приглушенные, запыхавшиеся крики:

– Туда его, туда! Навались!

Или:

– Севка, мать твою, че зеваешь? Заходи слева!

Где находилось лево, которое имелось в виду, было непонятно. Один из мужиков, которому не хватило места в эпицентре событий, бегал вокруг жигулей и периодически стучал в окно со стороны водителя с намерением выбить стекло. Наконец, ему пришло в голову воспользоваться для этой цели булыжником, и в ходе схватки произошел перелом. Общими силами девушку выкинули на снег, и теперь она сидела в сугробе, растрепанная, непонимающая. Только сейчас до Тани дошло, что случилось: девицу собирались похитить, а пивные мужики успели ее отбить.

Еще через несколько минут потасовка завершилась тем, что из машины вытащили двоих: кавказца и русского. Их повалили и стали лупить ногами – сначала мерно и со вкусом, а потом вяло, по двое, пока другие отплевывались и отправлялись на поиски меховых шапок, затерявшихся в пылу драки. Тетя-мороженщица покинула свой пост и вызвала по телефону милицию. Вокруг собрались зеваки.

Девушка, виновница происшествия, продолжала сидеть на снегу, только теперь ревела и жаловалась, что на день рождения к подруге уже не успеет. Нос ее был разбит, вокруг глаз расползались потеки туши. Бабки с авоськами, живо участвующие во всех проявлениях общественной жизни, выговаривали ей сварливыми голосами:

– Сама виновата! На метро надо ездить! Нечего машины ловить на улице – тебе еще повезло!

А некоторые совсем не стеснялись в выражениях:

– Дура! Настоящая дура, прости меня господи...

Толпа ротозеев шумела и ширилась; подъехала полиция и стала составлять протокол. Физиономии пивных мужиков тоже были в кровоподтеках, и бабки советовали им поехать в травмпункт. Но они, довольные одержанной победой, только щурились и сплевывали кровь. День был прожит ими не зря: вместо обычного трепа за пивом – такое событие! Его еще с месяц можно будет живописать в разных компаниях: «...и тут он мне так! а я ему – раз! тут он, короче, хренакс! а я...» Тот, что был похож на питбуля с усами, вдруг вынул изо рта зуб, чем вызвал радостный гогот своих товарищей.

Дальше Таня решила не смотреть. Пытаясь переварить увиденное – средь бела дня на оживленной улице едва не произошел киднеппинг! – она стала пробираться сквозь толпу, взяв Федю под мышку. По телевизору говорили, что похожие случаи в Москве не редки, но Таня всегда считала их просто страшилками, каких много. Сама она в последнее время не ездила ни на частниках, ни на такси, потому что не было лишних денег. А раньше, когда это случалось регулярно, она старалась обезопасить себя, в основном, от преступлений против человечества и достижений цивилизации, и потому не садилась в машины, где играло радио «Шансон».

Конечно, и ей случалось попадать в неприятные ситуации, но она относила их на счет своей невезучести.

Происшествие с девушкой и жигулями временно вытеснило из Таниной памяти ее собственные проблемы. Всю обратную дорогу она прокручивала в голове увиденное, вспоминая, как презрительно и насмешливо смотрели полицейские на жертву, как деловито забирались в «козла» окровавленные преступники».