© Любовь Мульменко. Фото: Денис Клеблеев

Lifestyle

Сценаристка Любовь Мульменко — о режиссерском дебюте на «Кинотавре», любви к Сербии и региональном кино

«Главное послание нового времени состоит в том, что твоя жизнь никому ничего не должна»

Сегодня на «Кинотавре» премьера фильма «Дунай» — режиссерского дебюта сценаристки Любови Мульменко, которая в 2014 году тоже на фестивале в Сочи выстрелила сразу тремя картинами: «Еще один год», «Комбинат «Надежда» и «Как меня зовут». Этот год для Мульменко вышел не хуже: она — соавтор сценариев к двум призерам Канн: «Разжимая кулаки» и «Купе номер шесть» (их тоже покажут в Сочи), а теперь начинает карьеру режиссера. Накануне премьеры «Дуная» Vogue поговорил с Любовью Мульменко о белградском и пермском андеграунде, трансформации семьи и о кино как спасении. Разговор, впрочем, первой начала Люба.

Кадр из фильма «Дунай»

Простите, что не удалось встретиться лично. Снимала тизер моего второго фильма плюс наложились питчинги дебютного кино в Министерстве культуры. Меня в этом году позвали голосовать в экспертный совет, и я должна была читать кучу сценариев, а потом смотреть очные защиты.

Все в порядке. Но раз уж вы сами начали, про что будет второй фильм?

О том, что не надо жить с человеком вместе только для того, чтобы с кем-то жить. По сюжету парень и девушка думают, что они влюбились друг в друга, хотя в действительности они просто таким образом решают свои проблемы — разные, но в обоих случаях связанные со страхом одиночества и со страхом неуспеха на матримониальном поле.

А если говорить про дебюты, презентации которых вы отсматривали, о чем сейчас хочет говорить молодое российское кино?

О TikTok. О домашнем насилии. О подростках и их терках с родителями. О женщинах, которые пытаются себя осознать — внутри семьи, профессии или в целом внутри своей женской биографии. О тридцатилетних в поисках смысла жизни. Кстати, я обрадовалась, что совсем не было спортивно-великодержавно-патриотического кино. По крайней мере, в моей подборке и в общем шорт-листе. Видно, что дебютанты хотят снимать о том, что волнует лично их, а не отвечает запросу государства.

Слово «должен», исчезая из одних частей нашей жизни, переезжает в другие, и, наверное, совсем без него никогда не получится жить

Ваш собственный фильм тоже будет о тридцатилетних в поисках смысла, верно? Что это, симптом кризиса ценностей?

Мне кажется, это такая растянувшаяся на годы перестройка наших представлений о том, как должна быть устроена жизнь. Точнее, самое главное послание нового времени состоит в том, что твоя жизнь ничего никому не должна. Она не должна быть устроена так, как тебе предписали. Эта мысль постепенно, кругами расходится из столиц на периферию. И со сменой поколения установки изменятся: мои дети, наверное, уже не будут переживать о том, что люди к определенному возрасту непременно должны образовывать пары. Даже несмотря на то, что государство топит за семейные ценности.

Речь только про семью или про то, что вообще никто никому ничего не должен?

Никто никому ничего не должен на поле частной жизни, я бы так сказала. Интересно, что, с одной стороны, мы вроде бы становимся свободнее в своих поступках, а с другой стороны, вместе с этой культурой охраны своих границ приходит система ограничений, потому что теперь ты должен быть очень аккуратным, чтобы, общаясь с другими людьми, их нечаянно не обидеть. И это какая-то новая версия цензуры, точнее, самоцензуры, которую ты должен осуществлять, если ты хочешь считаться хорошим. В общем, слово «должен», исчезая из одних частей нашей жизни, переезжает в другие, и, наверное, совсем без него никогда не получится жить. А еще мы за последнее время несколько раз обсуждали с друзьями воспитание детей, и один мой друг сказал, что, как ему кажется, люди нашего поколения немножечко перестарались с осознанным родительством, с бережным отношением к детям. Страшно подумать, говорит, какими вырастут эти дети, если их так сильно боятся обидеть и травмировать, что в итоге они просто не видят берегов и не соображают, что чего-то в этой жизни, вообще-то, нельзя делать. Своих детей он собирается воспитывать, не слишком запариваясь об их нежной психике, потому что потом они все равно окажутся в большом страшном мире.

А как насчет кино? Когда вы пишете сценарий или снимаете фильм, вы думаете о том, обидит ли он кого-нибудь?

Нет. Мне кажется, что это очень вредный посыл. Я ориентируюсь на свои собственные принципы и представления о хорошем и плохом, а не на то, чего от меня ждут. Ну и, конечно, я не занимаюсь аудитом, сколько у меня на экране женщин, сколько мужчин, в каких ситуациях они оказываются и достаточно ли много женщины разговаривают не о мужчинах, а о чем-нибудь общечеловеческом. Есть люди, которым нравится это анализировать, я предоставляю им материал для любимого занятия. У меня другие увлечения.

Что, на ваш взгляд происходит с семьей сейчас? Что вообще такое семья и зачем она нужна?

Когда я снимала «Дунай» в Сербии и еще раньше, когда я просто туда ездила, я очень позавидовала сербам, потому что они как-то очень классно «умеют семью». То есть у каждого серба десятки родственников: какие-то внучатые племянники, дяди, тети, и со всеми этими людьми у него хорошие отношения. Сербы поддерживают все эти связи не потому, что их кто-то заставляет, а потому, что они, как только рождаются, сразу попадают в систему огромной дружной семьи, и она очень естественно входит в картину мира. У сербов есть специальный праздник, по-моему, ни у кого больше такого нет, называется «Слава» — именины семьи, и каждая семья празднует Славу в свой день. Причем весь день. Традиционно утром приходят более пожилые родственники, а вечером приходят молодые и начинают тусить. Я была на одной такой Славе, меня позвал актер Душан, который снимался в «Дунае», и это была большая честь, потому что вообще-то на Славу зовут близких людей. Я пришла в этот дом и почувствовала себя просто сироткой, очень мне захотелось, чтобы эти сербы меня удочерили, настолько это было круто. В общем, большая семья — это красиво. У меня такой никогда не было, но можно любоваться на других.

У вас суперудачный год, два фильма в призерах международных фестивалей, собственный дебют — в конкурсе «Кинотавра»…

Это, разумеется, абсолютная случайность и везение. К тому же не мое. Если бы я была единственным сценаристом каждого из этих фильмов, я бы чувствовала гордость за себя, а так я скорее чувствую радость за людей, которым я как-то помогла. С Юхо, режиссером «Купе номер шесть», у нас хорошо получилось найти общий язык, и когда я была на съемках в Сербии, он очень вовремя прислал мне письмо с вопросом, как дела, а когда я ответила, что очень плохо, через неделю начинаются съемки, и ничего не готово, он ответил: «Может быть, тебя утешит, что за неделю до начала съемок в России я сидел ровно с теми же самыми мыслями. Более того, ты сидишь с этими мыслями за неделю до съемок всегда, то есть в каком-то смысле это значит, что все идет нормально». Это меня очень подбодрило.

Итак, «Дунай». В какой момент сценарист решает: «Это я пишу для себя»?

Мне всегда хотелось снять самой. Я ведь не кабинетный сценарист, я такой немножко сценарист-шоураннер, или сценарист с элементами креативного продюсера. Я пишу сценарии под конкретного режиссера, мы постоянно встречаемся, обсуждаем, и когда начинается кастинг, режиссер мне присылает пробы. Не потому, что я могу сказать: «Нет, не бери этого актера», — я не могу, а потому, что режиссеру нужен собеседник. Потом начинается подготовка, иногда я езжу на выбор локации вместе с режиссером, потом провожу какое-то время на площадке и на монтаже. Соответственно, весь производственный цикл я видела много раз, и однажды у меня возникло ощущение, что вот, я окончила какую-то странную полевую киношколу и могу попробовать снять сама.

В Москве мне не хватает большой реки и большой природы

А почему «Дунай»? Почему с него вы начинаете свою режиссерскую карьеру?

Я еще года четыре назад захотела что-нибудь снять в Сербии и о Сербии, увековечив свою любовь к Белграду, но все время откладывала. А потом я увидела, что Белград меняется, в него потихоньку приходит собянинская Москва, а Белград ведь прекрасен своей несовременностью, раздолбанностью и олдскульностью. И совершенно не хочется, чтобы набережную переделывали в какую-то усредненно-европейскую, чистенькую и хипстерскую. В общем, я поняла, что натура уходит, и нужно идти и снимать. И в самом деле, едва мы закончили съемки, несколько локаций моих любимых перестали существовать, то есть мы впрыгнули в последний вагон. Например, есть такое очень важное здание в Белграде, называется BIGZ, оно огромное, в духе югославского брутализма. В нем располагалось книжное издательство, в 1990-е оно закрылось, и всякие андеграундные люди, в основном музыканты, стали за копейки снимать себе там помещения под студии. Следом открылись какие-то маргинальные клубы. И лет тридцать вся тусовка жила в этом месте, расписанном граффити, прокуренном, похожем на гигантский сквот. Но спустя пару месяцев после съемок новый владелец всех разогнал, BIGZ теперь отремонтируют под офисный центр. Я рада, что мы успели снять там сцену вечеринки, беготню по коридорам и даже половой акт на крыше. Я думаю, что сербы будут плакать, глядя в «Дунае» на BIGZ, который они потеряли.

Кадр из фильма «Дунай»

Вы певец андеграундного Белграда?

Белградский андеграунд сильно напоминает уральский андеграунд образца начала нулевых. Мне было удивительно, что тридцатилетние сербы живут, как шестнадцатилетняя я, и было очень классно сгонять в свою юность. Мои пермские друзья выросли, а сербы не вырастают, и это большая радость, когда у тебя есть такие друзья Питеры Пэны, и ты можешь периодически к ним ездить, конечно, не превращая это в свой постоянный образ жизни.

Расскажите про свои 16 лет в Перми. Чем вы занимались?

Я очень люблю Пермь, и второй фильм я хочу снимать там. Видимо, мне нужно сначала придумать место, а уже потом историю к нему. В этом смысле в Москве я могла бы снимать только, наверное, на юго-западе, потому что я тут живу, люблю Битцевский лес, улицу Профсоюзную и метро Беляево — это родное. А в Перми я умудрилась собрать все виды тусовок молодежных. Сейчас, кажется, это уже не так, но в начале нулевых было суперважно, с кем ты: с рэперской тусовкой, с гопнической, с клубной, с неформальской — ты как бы чей? И вот я понемногу тусовалась со всеми, но быстро отовсюду откатывалась, как колобок — от бабушки ушел, от дедушки. Я не люблю идеологически организованные группы людей и клановые правила поведения. В общем, я приходила, находила друзей, которые остаются со мной до сих пор, а сам образ жизни той или иной группировки меня не увлекал. Хотя я все попробовала: гоп-дискотеки, рок-концерты, брейк-дансерские сходки, ролевые игры, автостоп, походы. На Урале это очень удобно, час, и ты на месте, откуда можно сплавляться или лезть в горы. В Москве мне не хватает большой реки и большой природы.

Из какой вы семьи? Вы, поди, девочка-отличница, которая то с гопниками, то с рокерами, то с походниками тусуется? Или все не так?

Я не была отличницей. Хорошо училась, но между прогулять урок ради чего-то интересного и пойти на него, чтобы мне не снизили балл, я выбирала пойти гулять, но при этом учителя понимали, что я умная, и особо меня не прессовали. И в университете я продолжала придерживаться стратегии «жизнь важнее учебы», хотя учиться было уже интереснее, чем в школе. А семья у меня… Меня воспитывали мама и бабушка, папа рано умер. Мама — переводчик, всю жизнь работала в научно-исследовательском институте и переводила всякие медицинские тексты. А бабушка — врач-эпидемиолог, которая всю жизнь исследовала болезни, переносимые клещами, и, когда ее в 80 лет укусил клещ, она ужасно обрадовалась: «Смотрите, как я сейчас буду правильно извлекать клеща». Потом она его понесла в лабораторию, у нее обнаружили болезнь Лайма: «Смотрите, как я сейчас буду классно себя лечить».

Мама с бабушкой в общем не пугались ваших разнообразных субкультурных интересов?

У нас были хорошие, человеческие отношения, возможно, потому, что я никогда не пыталась их обмануть. Грубо говоря, мне 16 лет, и я докладываю: «Я сейчас пойду в гости к Дэну, останусь там ночевать, будет большая тусовка, мы будем пить пиво и смотреть кино». И родители говорили: «Окей», потому что понимали, что я их не обманываю, а если бы я им наплела, что я ночую у подружки и мы будем там уроки учить, и если бы этот обман вскрылся, доверие потерялось бы. В общем, я всегда питчила свои реальные идеи о том, как провести время, и меня отпускали, понимали, что я не пропаду, хотя мама супертревожный человек, и я думаю, что ей непросто было это все разрешать.

Кадр из фильма «Дунай»

Вы говорите, что для вас истории очень часто начинаются с места, почему это практически всегда не Москва? Какие у вас отношения? И почему географическое разнообразие стало так заметно в нашем кино именно в этом году?

Я очень любила Москву, когда я в нее только переехала, это длилось года три, наверное. А потом прошло, и теперь я себя чувствую, как человек, живущий в браке, который себя исчерпал. Но я пытаюсь как-то разжечь в себе былую страсть к Москве. Особенно это хорошо получается, когда я возвращаюсь из Петербурга в Москву, а Петербург — это город, в котором мне максимально плохо. Каждый раз, когда я выхожу из поезда на Ленинградском вокзале, мне хочется лизать московский асфальт: «Господи, какая же ты нормальная, логично устроенная, разнообразная, просто понятная мне Москва!». У меня был сценарий, который я начала писать как раз в период любви к Москве, мне очень хотелось снять такой «Июльский дождь», только про сейчас. Я не успела его дописать, а потом закончились чувства, которые меня на него вдохновили. А если говорить о том, почему снимают в регионах, то это та же причина, почему Netflix закупает кино по всему миру. Интересно, как живут другие, потому что о том, как живут здесь, уже много рассказано. И мне очень нравится эта тенденция. Тот же успех сериала «Чики» во многом связан с удачным, свежим сеттингом. В России есть куча мест со своей индивидуальностью, и глупо это не использовать. Плюс некоторые регионы ввели систему рибейтов, то есть, если ты снимаешь у них, ты получаешь назад какую-то часть бюджета, потраченного на этой территории. Так делают Калининград, Пермь, и это дополнительный стимул для продюсеров.

А на Кавказ вы ездили, когда помогали Кире Коваленко делать сценарий «Разжимая кулаки»?

Я, конечно, хотела на каком-то этапе съездить в поселок Мизур, где Кира планировала снимать, но ей это казалось концептуально неверным. Она не хотела, чтобы я что-то документальное, подслушанное или подсмотренное тащила в текст. Правда жизни, по мысли Киры, уже была заложена в лицах людей, в фактуре места, в самом сюжете. И в этом смысле я, конечно, не очень подходящий для Киры сценарист. Мне важен мой собственный опыт, у меня должны быть личные отношения с материалом, я не могу просто прийти к режиссеру, у которого как раз уже есть эти отношения, и умозрительно их описать. Собственно, заканчивала сценарий Кира уже с другим соавтором, но я надеюсь, что и от нашей совместной работы тоже была польза.

Вас волнует женская повестка в кино? Вы чувствуете себя частью этой новой волны?

Нет, но меня волнует то, что меня все об этом спрашивают. Моя жизнь так сложилась, что у меня не было какого-то кризиса, связанного с гендером. Я в общем рада, что я женщина. Я очень люблю мужчин, но я никогда не хотела поменяться с ними местами. Меня воспитывали две женщины, поэтому все детство дружила с мальчиками — восполняла дефицит. Ну и тогда казалось, что если парни взяли к себе в компанию девчонку, то она уже не просто девчонка. И вдруг после 20 лет жизнь начала мне подбрасывать каких-то очень крутых женщин, которые очень быстро реабилитировали мой собственный гендер в моих глазах. И сейчас у меня ощущение, что в среднем по больнице женщины круче мужчин, если говорить о каких-то важных для меня характеристиках, а помимо быстрого, острого ума и великодушия, это решительность и выносливость, я любуюсь людьми, которые совершают сложные выборы… В общем, мои знакомые женщины очень сложные штуки проворачивают и меньше ноют при этом. Так что я стихийно развиваюсь в русле проженского тренда, но хочу думать, что это происходит не под влиянием каких-то медийных процессов, а в результате моего собственного опыта.

Что вас сейчас занимает, интересует в окружающем мире?

Мой первый фильм и мой второй фильм. И еще я думаю, что для меня снимать кино — это возможность занять себя чем-то настолько сильно, чтобы не думать о каких-то неприятных выборах, которые нужно совершать, типа рожать детей или нет, и вообще чтобы не думать о будущем. Мне кажется, что люди и снимают кино, и смотрят кино для того, чтобы хотя бы немножечко не думать о том, что мы все состаримся и умрем, и мне нравится, что теперь, когда я сама могу снимать кино, у меня появился очень мощный инструмент для того, чтобы чувствовать себя живой. А еще — чтобы меньше бояться, потому что после такого сложного опыта, как съемки, становится понятно, что человек может гораздо больше, чем он предполагает.

Кадр из фильма «Дунай»